Тяжкий труд 4-5

и этой грязью. Принимаешь и помалкиваешь. Или… ты сейчас встаешь, берешь свои деньги, и мы забываем этот разговор. Ты становишься для меня обычным, хоть и очень милым, вип-клиентом. Будешь приходить по тарифу, когда скопишь нужную сумму. Выбирай. Третьего не дано.

В комнате повисла чудовищная, звенящая тишина. Карина ждала, что парень сломается, вспылит, уйдет, как уходят все мужчины, чье эго не способно переварить такую правду.

Егор молчал долго. В его голове снова пронеслись слова мужика из очереди, лица надменных девиц из лифта и образ Рамиля, которого он даже не знал, но интуитивно ненавидел. Но затем он поднял глаза. В них не было прежней детской робости. Там была взрослая, осознанная решимость.

Он подошел, опустился перед её креслом на колени и взял её прохладные, ухоженные ладони в свои горячие руки.

— Мне плевать, Карина, — тихо, но удивительно твердо произнес Егор. — Мне плевать на твою профессию. Пусть сюда приходят хоть министры, хоть короли. Если ты… если ты будешь хотя бы на сотую долю отвечать на мою любовь… если в этой постели для тебя буду существовать только я… я приму тебя любую. Хоть королевой, хоть индивидуалкой. Мне нужна только ты. И я никуда не уйду.

У Карины дрогнули губы. Сигарета выпала из её пальцев, упав в пепельницу. Эта ледяная, неприступная женщина впервые за много лет почувствовала, как по её щеке катится горячая, настоящая слеза. Егор сломал её последнюю защиту.

Слеза, скатившаяся по щеке Карины, оставила на её безупречной коже влажный след. Егор бережно, почти благоговейно смахнул её подушечкой большого пальца. В этот момент она больше не была той неприступной, циничной жрицей любви с обложки дорогого сайта. Она была просто женщиной, которую наконец-то разглядели за её роскошным фасадом.

Она медленно поднялась с кресла, потянув Егора за собой. Черное платье зашуршало, разрез распахнулся, обнажая белую линию бедра. Карина обхватила его лицо ладонями, вглядываясь в его карие глаза со всей серьезностью, на которую была способна.

— Ну смотри, мальчик… — прошептала она прямо ему в губы. — Ты сам сделал этот выбор. Назад дороги не будет.

Егор вместо ответа прижал её к себе. Больше не было неловкости первого раза, не было страха несоответствия. Чувство вины, стыда и пережитого КВД-шного кошмара вылилось в дикую, первобытную страсть.

Его пальцы скользнули по её плечам, увлекая за собой тонкие бретельки платья. Ткань послушно опала к её ногам, открывая взору её идеальное тело, подтянутое и упругое. Карина со стоном откинула голову назад, когда Егор горячо припал губами к её длинной шее, спускаясь ниже, к ложбинке между грудей.

Она сама повела его к огромной кровати, застеленной темным шелком. Здесь, на этой территории, которая обычно принадлежала работе, сегодня правила чистая, ничем не разбавленная нежность.

Это было совсем не так, как с Рамилем, с другими. Не было тяжести, не было механических стонов ради ублажения чужого эго. Егор брал её так, словно пытался впечатать свое тело в её память навсегда. Карина выгибалась навстречу каждому его движению, обхватив руками его крепкие юношеские плечи. Она чувствовала его ровное, сильное сердцебиение, его горячее дыхание на своей щеке. Их тела слились в единый, безумный ритм. Высокий разрез платья, чулки, кружево — всё это было отброшено. Осталась только сочная, влажная физиология их страсти: скольжение кожи о кожу, тихий хрип Егора на ухо и её искренние, глубокие стоны, которые она больше не пыталась контролировать. Карина чувствовала, как внутри нее, в самой глубине её женского естества, зарождается и разгорается тугая, горячая волна — та самая, которую она так давно разучилась испытывать за деньги. В этот раз они не предохранялись, отбросив все страхи. Полная капитуляция перед страстью. В финальном, судорожном порыве Егор излился в нее, чувствуя, как её лоно сжимается вокруг него в сладком, изнуряющем спазме.

***

Через час они лежали, укрывшись краем простыни. Комната была наполнена тихим, мирным сопением. Егор спал, уткнувшись носом в её плечо, его рука тяжело и собственнически лежала на её талии.

Карина не спала. Она смотрела на светлеющее за панорамным окном небо. Серый рассвет медленно окрашивал комнату в мягкие тона. Впервые за долгие годы ей не хотелось, чтобы гость поскорее ушел. Ей не хотелось бежать в душ, чтобы смыть с себя следы чужого присутствия.

Да, её жизнь не изменится по щелчку пальцев. Вечером снова зазвонит телефон, снова придет очередной Рамиль или кто-то побогаче. Ей придется надевать свои маски, улыбаться, симулировать и продавать свое тело. Но теперь у нее была тайна. Её личный, чистый островок безопасности по имени Егор.

Она повернула голову и нежно поцеловала спящего парня в висок, вдыхая его родной, теплый запах.

«Мой глупый, храбрый мальчик… — подумала она, улыбаясь одними глазами. — Теперь мы в этой бездне вместе. И, видит Бог, я сделаю так, чтобы ты об этом никогда не пожалел».

Голос преподавателя бубнил что-то о макроэкономике, отражаясь от кафельных стен поточной аудитории, но для Егора этот звук был лишь белым шумом. На тетрадном листе вместо конспекта он раз за разом обводил одну и ту же цифру — 12:40.

В это время в её квартире на высоком этаже сквозь панорамные окна уже вовсю светило солнце. Егор закрыл глаза и с отчетливостью, граничащей с мазохизмом, представил, как Карина — в том самом черном топе или, может, в изумрудном шелке — варит кофе. Не для него. Для человека, чья машина сейчас стоит на подземной парковке её дома.

Егор судорожно сжал ручку, едва не прорвав бумагу. Его идеализм, еще вчера казавшийся ему несокрушимым щитом, рассыпался мелкой стеклянной пылью. Он думал, что сможет быть выше этого. Думал, что его любовь и забота перевесят её прошлое и настоящее. Но реальность пахла чужим дорогим одеколоном и отдавала горьким привкусом собственного бессилия. Когда телефон в кармане беззвучно завибрировал, его сердце сделало болезненный кульбит, но это было лишь очередное групповое уведомление из старостата. Она не писала.

Ручка замерла над тетрадью. Вокруг шумели студенты, кто-то смеялся, но Егор был бесконечно далеко. В его голове, словно на кинопленке, крутился один и тот же кадр: чужие, сильные мужские пальцы медленно расстегивают пуговицы на ее платье. Наверное, это был очередной VIР… или может быть кто-то другой, столь же уверенный и богатый.

Егор ожидал, что эта мысль привычно разорвет его грудную клетку изнутри, но вместо этого почувствовал странный, тягучий, почти религиозный экстаз. Картинка в его разуме не причиняла боли — она завораживала. Карина была слишком прекрасна, слишком грандиозна, чтобы принадлежать ему одному. Пытаться запереть ее в рамки обычной «земной» верности казалось кощунством.

«Я не смогу купить ей эту квартиру. Не смогу дать ей тот статус, к которому она привыкла, — подумал Егор, и губы его тронула слабая, отрешенная улыбка. — Но я могу стать ее тенью, её отражением, её рабом… ее тихим причалом, где не требуют отчетов».

***

Когда вечером он открыл дверь ее квартиры и уловил едва заметный, чужой древесный аромат, в его душе не шевельнулось ни капли ревности. Напротив. Когда Карина, встретив его, усталая и молчаливая, опустилась на диван, он подошел и молча сел у ее ног. Он мягко взял ее прохладную ладонь и прижал к своим губам. Она снизошла до него. Позволила быть рядом. И в этот момент Егор понял: ее тело, ее редкие, ускользающие объятия — это его персональный, выстраданный рай, цена за который — его собственная гордость, отданная без остатка.

— Ты сегодня на удивление тихий, Егорка, — негромко произнесла она, чуть повернув голову.

В её голосе проскользнули ленивые, мягкие нотки. Карина посмотрела на него сверху вниз — в её взгляде читалось легкое, почти ласковое снисхождение. Она видела его покорность, понимала свою безграничную власть над этим мальчиком и снисходительно позволяла ему быть рядом. Ей не нужно было оправдываться или лгать.

Егор поднял на неё глаза. В этом взгляде не было и тени обиды, злости или упрека. Только безграничное, лихорадочное обожание, граничащее с благоговением. Он смотрел на неё снизу вверх, как на прекрасное, недосягаемое божество, к подножию которого ему позволили припасть. Для него сейчас не существовало других мужчин Карины, клиентов, поклонников, пользователей… прошлого или будущего — была только эта минута, её прохладные пальцы в его ладони и право быть её верной тенью.

Он сидел у её ног, положив голову ей на колени, чувствуя приятную тяжесть её руки на своем плече. В комнате царил полумрак, разбавляемый лишь мягким светом уличных фонарей сквозь панорамное стекло.

— Карина… — тихо позвал Егор, ловя её пальцы и целуя их тыльную сторону. — Я должен тебе кое-что сказать. Я думал, что сойду с ума от ревности. Но сегодня… сегодня я вдруг понял одну вещь.

Она лениво провела тонкими пальцами по его виску, не прерывая его.

— Мне нравится, — выдохнул он, и это признание прозвучало как выстраданная исповедь. — Мне нравится думать о том, что ты принадлежишь не только мне. Что другие мужчины платят огромные деньги просто за то, чтобы прикоснуться к твоей красоте, которой ты зарабатываешь. Это делает тебя в моих глазах… почти святой. Божеством, к которому мне, простому мальчишке, позволено прикасаться. Никто из них не любит тебя, а я… я люблю. — Егор зарылся носом в её подол вдыхая аромат её тела.

Карина на мгновение замерла. В её глазах промелькнула целая гамма чувств: от легкого шока до глубокого, теплого понимания. На её губах появилась мягкая, снисходительная улыбка.

Она ласково, медленно провела ладонью по его густым коротким волосам, слегка щикотя ладонь о его короткий ёжик.

— Егорка… — тихо, почти шепотом произнесла она, и в её голосе не было ни капли насмешки, только бесконечная нежность. — А ты знаешь, как это называется? Я ведь с самого начала подозреваю тебя в том, что ты… куколд. Глаза Егора на миг вспыхнули яркими точками и зарываясь поглубже в колени Карины Егор наконец выдавил:

— Да Карина, кажется я — куколд…

В полумраке спальни, разбавляемом лишь мягким светом