Новые рабы Глеба. Продолжение

ей в зад. И на неё посади. Всю ночь. — Зоя обошла Ганю кругом, как барышник. — Сиськи пусть отдыхают, а зад пусть работает. Ей же на пользу.

Ганя смотрела в пол, губы у неё дрожали.

— Хорошая мысль, — сказал Глеб. — Ганя, принеси бутылки.

— Бутылки? — переспросила Ганя.

— Бутылки, — подтвердил Глеб. — Не одну. Пусть выберет.

Ганя пошла к углу, вернулась с двумя бутылками — обе пустые, вымытые, гладкие. Одна потоньше, длиннее. Вторая пониже, но толще, пузатая, с широким горлом.

— Выбирай, — сказал Глеб. — На какой сидеть будешь.

Ганя посмотрела на первую, потом на вторую. Взяла ту, что потоньше.

— На этой, — сказала тихо.

— На этой? — Глеб поднял бровь. — Гляньте, гости, она на тонкую позарилась.

Иван хмыкнул из кресла, отставил стакан.

— А чего, задница у неё вон какая. Зачем ей тонкая?

— Вот и я думаю, — Глеб взял у Гани бутылку, покрутил в руках, потом приставил горлышко к её анусу — без смазки, сухо, толкнул. Горлышко вошло легко. — Видишь? Легко пошло. Значит — тонкая.

Ганя обрадовалась, закивала.

— А ну садись, проверим.

Ганя присела на корточки, поймала горлышко, насадилась. Бутылка вошла до половины. Ганя выдохнула, привстала — бутылка торчала из неё, качнулась, выскользнула. Упала на матрас.

— Вот, — сказала Зоя. — Уже выпала. На такой всю ночь не просидишь.

— Точно, — Глеб взял толстую. — Ганя, на, попробуй эту.

Ганя поморщилась, но взяла. Приставила, толкнула — горло было шире, пошло туже. Ганя надавила, втянула живот, насадилась. Бутылка вошла глубже, с силой. Ганя застонала.

— Вот, — Глеб довольно кивнул. — Садись.

Ганя присела, опираясь на бутылку, выпрямилась. Теперь бутылка сидела внутри, глухо, до самого дна, и торчала из неё донышком наружу. Ганя постояла, подержала — бутылка не выпадала, сидела плотно.

— Держится, — сказал Павел из кресла.

— А ты как думала, — Глеб похлопал Ганю по ягодице. — Тонкая — она для барышень. А ты у меня рабочая.

Ганя стояла, бутылка торчала из задницы, груди обвисли, лицо красное. Глеб подвёл её к матрасу, рядом с Зедом.

— Садись. Здесь.

Ганя опустилась на колени, потом осторожно, на бутылку, села на матрас рядом с Зедом. Бутылка внутри уселась, Ганя выдохнула.

— А чтоб не выпадала ночью, — Глеб взял верёвку. — Свяжем.

Он стянул ей лодыжки — крест-накрест, как Зеду, пятки к ягодицам. Теперь ноги поджаты, и присесть, не вытолкнув бутылку, Ганя уже не могла.

Глеб постоял, оглядел обоих — Зеда и Ганю, скорченных рядом, связанных, набитых. Потом наклонился к Гане, взял её за подбородок, поднял лицо.

— Слушай задачу. — Голос стал ровным, деловым. — Ты за ним смотришь. Всё время. Ночью он дёрнется — ты чувствуешь. Встанет — чувствуешь. Днём, до моего прихода, никого к нему не подпускаешь. Поняла?

— Поняла, господин, — прошептала Ганя.

— Не поняла.

— Слушаюсь, господин.

— Вот. — Глеб отпустил её. — И сама чтоб не расслаблялась. У тебя бутылка в заду — она тебе не для красоты. Она тебе чтоб помнить: ты рабочая.

—Завтра с утра приедут новые. Хотят посмотреть на моих новых рабов — что за звери, как разработаны, на что годны.

Иван хмыкнул.

— И что ты им покажешь? Зеда — с дыркой и яйцами в кольцах? Ганю — с бутылкой в заднице?

— А то, — Глеб усмехнулся. — Покажу товар лицом. Зеда выставлю как бабу. Губы, чулки, зад. Он у меня на утреннем дежурстве будет стоять с поднятым, но не кончившим. При гостях. Вот и посмотрят, что умеет. А Ганя — отработает. У неё зад уже готов, сиськи налитые, — он глянул на Ганю, — и на всё согласная. Не то что вчера.

Ганя опустила глаза.

— А если кто-то из новых захочет их купить? — спросил Павел.

— Зеда пока нет. Он у меня в работе. Ещё полгода как минимум до кондиции. А Ганя… — Глеб подумал. — Ганю посмотрим. Если кто предложит хорошо — отдам. Мне она не жалко. — Он глянул на неё, на её бутылку, на красные полосы на груди. — Ещё выращу.

Зоя встала, потянулась, зевнула.

— Ну, Глеб. Работа у тебя. — Она обошла матрас, глянула на Зеда, потом на Ганю. — Эти двое — так, отбросы, если честно. Зед — тюфяк с отвисшими яйцами. Ганя — корова с глупым лицом. Никакой породы.

— Породы нет, — согласился Глеб. — Породу я из них сделаю.

— Вот и делай, — Зоя хлопнула его по плечу. — Ты ж у нас дрессировщик. Из уродов людей делаешь. Или наоборот.

— Наоборот, — Глеб усмехнулся. — Из людей — уродов. Пока не будет как надо.

Все засмеялись. Иван допил виски, поставил стакан. Павел поднялся из кресла, потянулся, хрустнув спиной.

— Ладно. Спасибо, Глеб. Показал.

— Заходите ещё, — Глеб проводил их к двери. — Завтра увидите продолжение.

Гости вышли в коридор, засмеялись там ещё раз — про бабу с бутылкой, про мужика в чулках. Дверь закрылась.

Глеб вернулся, погасил верхний свет, оставил торшер. Обвёл глазами комнату — матрас, двое на нём, друг к другу плечом. Зед на спине, руки за головой, ноги поджаты, яйца в кольцах, хвостик мешка из зада, помада размазана. Ганя на боку, скорченная, бутылка торчит, ноги связаны.

— Всё, — сказал Глеб. — Спите. Утром чтоб оба были в форме.

Он погасил торшер и вышел.

В темноте долго было тихо.

Первым заворочался Зед. Верёвки не давали, ноги поджаты, пятки к ягодицам, руки за головой. Он потёрся бедром о бедро, и от этого член качнулся, задел мошонку, яйца в кольцах натянулись. Зед тихо застонал.

— Ты чего? — прошептала Ганя рядом.

— Тянет. Всё тянет. И яйца, и зад. Хвостик мешка колется.

Ганя хмыкнула. Сама она сидела на бутылке, ноги связаны крест-накрест, зад растянут, горлышко чувствуется нутром. Она повела ягодицами — бутылка вошла глубже, ткнула внутри.

— А у меня наоборот. Мне будто мало.

— Чего мало?

— Вот сижу на ней — и хочется ещё. Толще, глубже. Прямо зудит.

Зед засмеялся в темноте.

— Ты на бутылке сидишь и хочешь толще. А мне кулак в задницу засадили, яйца кольцами стянули. И я всё равно хочу.

Помолчали. Ганя опять повела задом, бутылка хлюпнула внутри.

— Слушай, — сказала она. — А ты правда в него влюблён?

— Ага.

— Как это — в мужика? Он же тебя почти не ебёт. Говорит, ты для экспериментов.

— И что. Он меня каждый день трогает. Вчера яйца тянул, сегодня кулак в задницу. Это всё его руки. — Зед дёрнулся в верёвках, потёрся бедром. — Мне всё равно, что ебёт редко. Главное, что вообще возится. Ладно, — он перевёл дух. — А ты чего ерзаешь?

— Зад разработанный. Бутылка в нём как в своём. Вот и тянет.

— Далеко вставил?

— Всю. До дна.

— И как?

— Мокро, — Ганя засмеялась, коротко. — По ляжкам уже потекло.

Зед поёрзал, повернул голову.

— Слушай, — сказал он. — А ты с ним сегодня целовалась, когда лизала?

— В смысле?

— Ну, у Зои между ног. Тебе понравилось?

Ганя помолчала, прислушалась к себе.

— Понравилось, — сказала тихо. — Она мокрая была, тёплая. И клитор твёрдый, как горошина. Я его языком прижала — она заорала. — Ганя опять повела задом, бутылка пошла глубже, она охнула. — А потом Глеб в анус ей вошёл. Здоровый у него.

— Здоровый, — согласился Зед. — Мне сегодня тоже досталось.

— Больно?

— Знаешь, когда кулак провернул — внутри так растянуло, что почти приятно стало. Если б не больно, я бы, наверное, кончил.

Ганя застонала, повела бёдрами.

— Слушай, — сказала она. — А что с тобой завтра будут делать?

Зед оживился, приподнял голову.

— Не знаю точно. Но догадываюсь. — Он потёрся, яйца опять натянулись. — Он про уретру говорил. Трубочку мне в член засунет. Помнишь, рассказывал — стеклянную? Я как вспомню — у меня уже всё внутри сжимается.

— И что, больно?

— Адски. Но я терпеть буду. — Зед задышал чаще. — Если вытерплю — может, наградит. Может, даст подрочить. Может, сам за член возьмёт.

Ганя слушала, и внутри у неё всё заворочалось. Бутылка в заду стала чувствоваться сильнее — твёрдая, глубокая, до самого нутра. Она повела ягодицами раз, другой.

— А тебя завтра как, как думаешь? — спросил Зед.

— Глеб, помню, говорил. — Ганя дышала коротко. — Сказал — линейкой по влагалищу будет бить.

— По губам?

— По губам. И по клитору. — Ганя опять насадилась на горлышко, задышала. — Говорит, у меня там всё мягкое, надо приучить к боли. При гостях. Чтоб орала.

— И ты хочешь?

— Хочу, — Ганя уже не говорила, а выдыхала. — Хочу, чтоб бил. И чтоб груди перетянули, как сегодня. И чтоб в зад чего-нибудь потолще. И чтоб смотрели все.

Она начала ерзать всерьёз — вверх-вниз на бутылке, короткими движениями. Горлышко входило и выходило, растягивало, тёрло внутри. Груди её подпрыгивали, живот ходил. Ганя закусила губу, застонала.

— Зед, — выдавила она. — Слушай. Мы с тобой…

— Мясо, — перебил Зед, тяжело дыша. — Оба мясо. Он нас для развлечения держит. И вставил, и растянул, и связал. — Он потёрся, застонал сквозь зубы.

Она насаживалась уже сильно, глубоко, до самого дна, и внутри поднималось горячее. Ещё раз, ещё. Горлышко давило куда-то в живот, груди тёрлись о собственные колени, соски горели после зажима. Ганя задержала дыхание, замерла насаженной до конца.

Её выгнуло, выкрутило. Ганя застонала громко, не сдерживаясь, зад сжался вокруг бутылки, бёдра затряслись. Внутри отпустило горячей волной, по ляжкам потекло сильнее. Она дёрнулась ещё раз, ещё — и обмякла, упала лицом на матрас, тяжело дыша.

— Ох, — выдохнула она. — Ох, блядь.

— Что, прямо так? — Зед приподнял голову. — На бутылке?

— Ага. — Ганя лежала, не двигалась, бутылка ещё сидела внутри. — Прямо так. И ещё хочется.

— Ну ты даёшь. — Зед приподнял голову, оглядел её в темноте — скорченную, связанную, с торчащим донышком бутылки. — Ты на неё села и кончила. А Глеб тебя даже не трогал.

— Ну и что.

— А то, что ты корова. Тупогрудая корова, которой только в зад что-нибудь сунь — и она уже счастлива. — Зед засмеялся. — Он тебе бутылку вставил, а ты и рада. Даже спасибо не сказала.

— Скажу утром.

— Утром он тебе другую вставит. — Зед дёрнулся в верёвках, яйца натянулись. — И ты опять на неё сядешь и будешь скакать, как кобыла. У тебя же вся бабья суть в заднице. Пизда-то у тебя есть, а толку? Он в неё почти не лезет. Всё в зад.

Ганя повела ягодицами — бутылка ткнула, приятно.

— И что, — сказала она.

— И то, что ты не баба. Ты дырка. Дырка, которой сиськи приделали. — Зед говорил зло, от собственного