Новые рабы Глеба. Продолжение

подошёл, встал на колени между Зоиными ногами. Ганя отстранилась, отползла, вытерла губы о плечо. Глеб плюнул на ладонь, растёр по стволу.

— Глеб, — сказала Зоя. — Ты ж не смазал.

— Слюней хватит. Она тебе там намочила.

Он приставил и толкнул.

Зоя охнула, подалась, схватилась за его предплечья. Глеб вошёл до половины, постоял, потом двинул ещё — и вошёл весь. Зоя застонала.

— Больно?

— Не… не знаю. Стой.

Он постоял. Зоя подышала, обмякла.

— Всё, — сказала. — Давай.

И Глеб начал. Без нежностей, размеренно, глубоко — так, как он умел. Зоя хваталась за него, потом откинулась назад, потом опять подалась. Ганя сидела рядом на коленях, смотрела. Зед лежал на боку, наблюдал через плечо.

Через несколько минут Глеб навалился, ускорился, придавил Зою к матрасу — она оказалась под ним, раздавленная, с задранными ногами, и он кончил внутрь. Коротко, глухо, с сильным выдохом.

Зоя лежала под ним, тяжёлая, расслабленная.

— Ну вот, — сказала она. — А ты боялась.

— Ты, кажется, боялась, — Глеб отстранился, вытерся о Зоину юбку.

— Слушай, — Зоя приподнялась. — А сперма?

— Что сперма?

— Вытечёт же. Ганя, — она повернула голову. — Иди сюда. Убирай.

Ганя подползла, снова легла между ног, языком собрала стекающую сперму с промежности — потом поднялась выше, ткнулась языком прямо в анус и втянула.

Зоя выдохнула длинно.

— Вот. Вот так. Глубже.

Ганя вылизывала долго, тщательно, с полным ртом, глотая. Зоя под ней уже не лежала — она ходила бёдрами, тазом искала язык, цеплялась за матрас. Ганя пошла выше — и нашла клитор. Прижала языком, добавила зубов.

Зоя замерла, потом вскрикнула — коротко, глухо, зажав себе рот рукой. Бёдра её ещё пару раз дёрнулись и опали.

Глеб встал.

— Ладно. Зеда пакуем, Ганю рядом — и на боковую. Завтра у нас день тяжёлый.

Он взял с инвентаря мешочек из плотной ткани, набитый чем-то мягким, подошёл к Зеду. Тот всё ещё лежал на спине, ноги в раскоряку, живот обвис, сморщенное хозяйство болталось между ляжек.

— Задницу закроем, — объяснил Глеб гостям. — Иначе к утру весь мой труд коту под хвост.

Он вставил мешочек Зеду в разработанный анус — тот ахнул, дёрнулся, но стерпел.

— Покажи-ка, — сказал Иван. — Раз уж он у нас теперь с мешком в заднице.

Зед, не поднимая головы, приподнялся на локтях, раздвинул половинки. Анус, только что растянутый кулаком, ещё держался разинутым — красный, влажный, с торчащим наружу концом мешочка. Вокруг рыжел редкий волос.

— Батюшки, — Зоя присела, разглядывая. — Да он у тебя и правда как баба теперь. И зад такой, и дырка. Только сиськи отрос. — Она пощупала его мягкую грудь. — Ты его ещё и под бабу доработаешь, Глеб?

— Доработаю, — сказал Глеб. — А ты что думала.

— А давай его докрасим, — Зоя вдруг оживилась. — Раз уж баба — так чтоб бабой был. Губы вон у него какие мягкие.

— Ганя! — крикнул Глеб. — Неси помаду.

Ганя, всё ещё на коленях, оглянулась, потянулась к своей сумке у стены, достала тюбик и подползла к Зеду на коленях. Глеб придержал Зеда за волосы, поднял лицо.

— Открой рот.

Зед разинул. Ганя трясущимися руками намазала ему губы — густо, ярко, мазнула по верхней, потом по нижней. Получилось криво, но заметно. Все засмеялись.

— Вот, — Зоя обошла его кругом. — Теперь и не мужик вовсе.

— Чулки ему ещё, — сказал Глеб. — Вон, в шкафу чёрные. Натягивай.

Зед сам натянул чулки — неуклюже, согнувшись, живот при этом лёг на колени. Чулки были женские, с резинкой, до бедра, и на его полных ляжках сидели туго, пережимая мягкую ногу.

— Прямо тётка, — сказал Павел из кресла. — Тётка и есть.

Зед стоял, губы накрашены, ноги в чулках, зад набит мешочком. Глеб обошёл его, размял спину.

— Ну что, гомик нашёл своё место, — сказал он. — Смотри, Зед. Теперь ты у меня и правда баба. Дырка бабья, губы бабьи, ноги бабьи. Только яйца пока свои. — Он усмехнулся. — Но и с ними разберёмся.

Он кивнул Гане.

— Оттягивай.

Ганя встала перед Зедом на колени, взяла его яйца обеими руками, потянула вниз — к самому низу мошонки, как могла. Зед зашипел, ноги у него задрожали, но он стоял.

Глеб взял с инвентаря кольца — тонкие, кожаные, разных размеров. Первое надел у основания члена — туго, до синевы. Зед дёрнулся.

— Терпи.

Второе — чуть ниже, на самый корень мошонки, где яйца сходятся с телом. Третье — ещё ниже, оттягивая то, что Ганя держала. Каждое впивалось, каждое стягивало сильнее. Мошонка налилась, яйца натянулись вниз, как на ремне. Зед стоял в раскоряку, губы накрашены, по лицу пот.

— Господин… — выдавил он. — Пожалуйста. Уже хватит.

— Хватит? — Глеб надел последнее, самое тугое. — Ты у меня полгода разрабатываешься. Терпи.

Зед закусил губу, стёр помаду. Ганя всё ещё держала, не смея отпустить.

— Всё, — сказал Глеб. — Пусти.

Ганя отпустила. Яйца остались висеть низко, тяжело, кольца держали их натянутыми, как струну. Зед стоял, дышал коротко, живот ходил.

— Ну вот, — Зоя разглядывала. — Красиво.

— А мешок ему маленький, — сказала вдруг Зоя. — Смотри, дырка вон какая разинутая. Ты вставил, а у него и не держится.

Глеб обернулся, посмотрел. Мешочек и правда сидел слабо — анус после кулака был растянут, стенки ещё не стянулись, ткань торчала, выпирала наружу.

— Ты права, — сказал Глеб. — Он у меня весь вечер раскрывался.

— Так вставь побольше, — Зоя пожала плечами. — Чтоб держался. Или у тебя мешков мало?

Глеб подумал, пошёл к инвентарю. Достал второй мешочек, толще первого, набитый плотнее. Зед, увидев, застонал.

— Господин, он же толще…

— А ты думал, тебя кулаком расширили и всё? — Глеб присел, взялся за торчащий конец первого мешочка, вытянул его наружу. Зед ахнул. — Сейчас вставим второй. Вместе. Плотнее будет.

Он вставил оба разом — Зед заорал, сложился, но удержался. Анус растянулся, побелел, проглотил ткань. Теперь мешочек сидел плотно, туго, наружу торчал только короткий хвостик.

— Вот, — Глеб встал, вытер руку. — Теперь никуда не денется.

Зед стоял весь в поту, губы накрашены криво, чулки пережали ляжки, кольца тянули яйца, зад набит двойным мешком. Он тяжело дышал.

— Ложись, — сказал Глеб. — На матрас.

Зеда уложили на спину. Глеб взял верёвку. Сначала стянул ноги — крест-накрест, туго, колени к груди, пятки к ягодицам. Потом взял вторую верёвку, притянул руки за голову — кисти крест-накрест, к спинке кровати, туго. Теперь Зед лежал весь скрученный, ноги в чулках поджаты, живот на груди, хозяйство выставлено кверху — яйца в кольцах, член сморщенный, а из зада торчит хвостик мешка.

Глеб постоял над ним, оглядел. Зед лежал весь скрученный — ноги в чулках поджаты, пятки к ягодицам, руки за голову, живот на груди, хозяйство выставлено кверху: яйца в кольцах, член сморщенный, а из зада торчит хвостик мешка. Губы накрашены криво, помада размазана. Глеб засмеялся.

— Ну, гляньте на него. Связали бабу — чтоб ночью не дрочила.

Он присел на корточки, взял Зеда за подбородок, повернул лицо к гостям.

— Понял, Зед? Руки у тебя за головой. Яйца в кольцах. Зад набит. Член тебе не подрочить — вот так и лежишь, как колода. Не то что дрочить — пошевелиться не можешь. И ночью, когда захочешь, — вспомнишь, что я тебя связал. Вспомнишь и потерпишь.

Зед смотрел в потолок, губы у него дрожали.

— Господин… — прошелестел он. — А если у меня встанет?

— А ты как думал. — Глеб хлопнул его по ляжке, по чулку, звонко. — Встанет — и пусть стоит. Ты у меня теперь на дежурстве. С поднятым, но не кончившим. Вот и выйдешь к утру как надо. Или ты думал, тебе за просто так кулак вставили и мешок в задницу набили? Нет, Зед. Всё по делу.

Он выпрямился, обошёл матрас.

— Ты у меня, считай, уже не мужик. Мужик — это который встал, кончил и на бок. А ты — баба рабочая. У тебя дырка под это разработана, губы под это накрашены, ноги в чулки затянуты. И мешок в заднице, чтоб дырка форму держала. Завтра, когда хвостик вытащат, — ты меня благодарить будешь, что не зашилась.

— А зачем… зачем бабе яйца? — спросил вдруг Павел из кресла, разглядывая Зеда.

— А затем, — Глеб даже не обернулся, — что это его личный бонус. Дырка бабья, а яйца свои. Бабе такого не дано. Так что Зед у нас — баба с изюминкой. — Он усмехнулся. — Только изюминка у него теперь на привязи. В кольцах. Ночью дёрнется — вспомнит хозяина.

Зед тихо заскулил, но не сдвинулся.

— Вот так и лежи, — сказал Глеб. — Утром проверим, какая ты баба. И готовься: день у тебя тяжёлый.

Глеб обернулся к Гане. Та всё ещё стояла на коленях, цепочка натягивала соски, зажим впивался, груди налились багровым.

— А ты, — сказал он. — Снимай цепочки. А то к утру соски отвалятся.

Ганя, не вставая, потянулась руками назад, к манжетам, и завозилась с застёжками. Пальцы не слушались — руки затекли. Глеб не стал помогать, стоял, смотрел. Наконец манжеты щёлкнули, упали на матрас. Ганя выдохнула, повела плечами, потянулась было к зажиму на сосках — Глеб ударил её по рукам.

— Куда? Я сам.

Он подошёл, взялся за зажим, дёрнул. Ганя вскрикнула. Соски, отпущенные, дёрнулись, налились кровью — распухшие, тёмные, как две набухшие ягоды. Глеб помял их ладонями — сначала осторожно, потом сильнее. Ганя зашипела, откинула голову, но терпела.

— Мягкие, — сказал он, тиская. — Вот это баба так баба. Не то что Зед — сиськи отрос.

Ганя покраснела, но не ответила. Глеб ещё раз смял груди, потянул за соски — сильно, до слёз. Ганя всхлипнула.

— Ладно, — Глеб отпустил. — Хватит с тебя.

Он обернулся к матрасу, где лежал скрученный Зед — связанный, губы накрашены, чулки поджаты, яйца в кольцах, хвостик мешка из зада.

— Садись рядом, — велел он Гане. — На ночь. У него дежурство, у тебя тоже. Посидишь, присмотришь.

Ганя шагнула к матрасу, примерилась сесть.

— Стой, — сказала Зоя. Она всё это время сидела в кресле, разглядывала Ганю с головы до ног — потную, красную, с набухшими в зажиме сосками, с плевком, подсохшим на переносице. — Глеб, чего ты её просто так сажаешь?

— А как надо?

— А вот как надо. — Зоя встала, подошла. — Ты её сиськи пожалел, чтоб не отвалились. Правильно. А задницу чего жалеешь? Задница — она не отвалится. Задницу, наоборот, растянуть надо. Чего у тебя там для этого?

Глеб подумал.

— Бутылка есть. В углу.

— Вот и бутылку