Фасад

один шаг полиции — и контракт с фон Гюнтенами сорван, а сам он оказывается в швейцарской тюрьме.

И тут Ольга спокойно поднялась с кресла. На её губах заиграла легкая, слегка смущенная и невероятно естественная улыбка. Она подошла к Матвею, мягко положила ладонь на его плечо и с легким наигранным вздохом посмотрела на полицейских:

— О, господа, принесите наши глубочайшие извинения соседям! — с безупречным обаянием произнесла она. — Никакого насилия не было. Мой муж ни в чём не виноват.

Она слегка покраснела, поиграв тонким обручальным кольцом на пальце, и понизила голос до доверительного шепота:

— Понимаете… мы молодая пара, у нас эмоциональный период. Нам просто нравится… немножко погорячее. Бурные ролевые игры, так сказать. Мы не рассчитали громкость и приносим свои искренние извинения за доставленные неудобства.

Офицеры переглянулись. Облик Ольги — элегантный, ухоженный, излучающий абсолютный покой и уверенность — не оставлял ни малейших сомнений. Старший полицейский сдержанно улыбнулся, приложил руку к фуражке и слегка наклонил голову:

— Что ж… Просим прощения за беспокойство, мадам. Пожалуйста, будьте впредь немного тише. Хорошего дня в Люцерне.

Дверь закрылась. В номер снова вернулась тишина.

Матвей медленно повернулся к Ольге. На его лице читался шок, смешанный с восхищением. А Ольга лишь спокойно вернулась к своему креслу, взяла приборы и посмотрела на него с тонкой, едва уловимой ухмылкой:

— Ну что, «муж»… Обед действительно остывает. Продолжим?

Глава 7. Бездна и признание

Когда вечерний гул отеля затих, а Матвей ушел на закрытый ужин с финансовыми аналитиками, Ольга осталась в номере одна. Она сидела в глубоком кресле у балкона, обняв колени руками и уставившись в темную, молчаливую гладь Люцернского озера.

В комнате горела только одна настольная лампа, отбрасывая длинные, тревожные тени. На столе лежал ее телефон. На экране мигало новое сообщение от Вадима: «Оленька, как ты там? Я скучаю. Сегодня на смене снова был аврал, с ног валюсь. Люблю тебя».

Ольга смотрела на эти буквы, но они казались ей текстом на иностранном языке. Чужим. Далёким. Словно принадлежащим какой-то другой девушке из какой-то прошлой, давно сгоревшей жизни.

«Что я делаю?.. — прошептала она в тишину номера. Голос звучал глухо и отчужденно. — Господи, на какую скользкую, грязную дорожку я ступила?»

Она закрыла глаза, и перед внутренним взором мгновенно пронеслись события последних суток. Сумасшедший калейдоскоп: треск шелка, страх, затем странное оцепенение, вспышка немыслимого чувственного взрыва, утренняя ванна, холодный торг за обедом и эта безумная, дерзкая ложь в лицо швейцарской полиции…

Она ведь только что защитила человека, который переступил через неё. Защитила, улыбаясь и глядя прямо в глаза закону.

«Я продала себя? — спросила она у самой себя, и от этой мысли по спине пробежал мороз. — Да. Продала. Повысила цену, выторговала лучшие условия, выбила у него уважение и деньги. Я стала той, кого всегда презирала. Я стала циничной, хладнокровной… содержанкой. Играющей в ролевые игры за евро».

Она поднесла ладони к лицу. Они не дрожали. И именно это отсутствие дрожи пугало её больше всего. Ей должно было быть стыдно, она должна была рыдать, смывать с себя позор в горячей воде и умолять Вадима простить её. Но вместо стыда внутри росло совсем другое чувство — опасное, пьянящее и темное.

И вдруг в этой тишине её пробила новая мысль. Мысль столь дикая и крамольная, что у Ольги перехватило дыхание, а сердце сделало тяжелый, болезненный толчок.

«Это не просто деньги… Это не просто компромисс с совестью».

Она вспомнила, как Матвей смотрел на неё за обедом. Не как на вещь, а с невольным, глубоким восхищением. Вспомнила его уверенные движения, запах его дорогого парфюма, его силу, властность, масштаб его личности. Рядом с ним она впервые в жизни почувствовала себя не просто усталой девчонкой, выкраивающей копейки на жизнь, а настоящей, желанной, дорогой женщиной.

«Я влюбилась… — с ужасом осознала Ольга. — Боже мой, я влюбилась в него».

Это отрезвляющее, страшное открытие ударило по ней сильнее, чем всё, что произошло ночью. Она не просто уступила силе или деньгам. Её подсознание, её тело и её сердце сдали позиции, потому что Матвей Власов — этот сильный, опасный, богатый и сдержанный мужчина — заполнил собой всё её пространство. Он дал ей то, чего никогда не мог дать добрый, но слабый и замученный жизнью Вадим: ощущение величия, роскоши, опасности и настоящей, дикой страсти.

Ольга встала и подошла к зеркалу. Из темноты на неё смотрела женщина с горящими, совсем не простушечьими глазами.

«Ты сошла с ума, Оля, — тихо сказала она своему отражению. — Ты влюбилась в человека, который просто нанял тебя для фасада. Для него это бизнес. А для тебя… для тебя это становится жизнью. И ты больше не хочешь возвращаться назад».

Она медленно взяла со стола телефон, провела пальцем по экрану и… впервые за два года брака отложила сообщение Вадима, так ничего на него и не ответив.

Глава 8. Обратная сторона луны

В маленькой двушке на окраине города стояла липкая, тяжелая тишина. Раньше здесь всегда что-то звучало: шелест штор, тихий голос Ольги, напевающей под нос во время готовки, звон посуды. Теперь остался только гул старого холодильника да равномерное, раздражающее «кап… кап… кап» из кухонного крана, который Вадим так и не починил.

После их формального, молчаливого развода в ЗАГСе и отъезда Ольги прошло всего уже много дней, и Вадиму казалось, что выжжена целая вечность.

Он сидел на кухне в растянутой майке. На столе у старого ноутбука стояла полупустая бутылка дешевой водки и граненый стакан. На полу валялись смятые чеки и носки. Быт без Ольги рассыпался мгновенно, обнажая всю убогость и безнадежность его существования.

Вадим налил еще полстакана, выпил залпом, даже не поморщившись, и уставился в темное окно. За окном шел унылый осенний дождь, размывая огни заводских труб.

Червь сомнения, зародившийся в нем еще при первом упоминании о Власове, сейчас превратился в огромную, ненасытную тварь, которая грызла его изнутри.

«Пять тысяч евро… — крутилось у него в голове. — Власов — богатый, подтянутый, холеный. Живет в люксах. А кто я? Инженер на комбинате с копеечной зарплатой и прокуренными ногтями… А что, если ей понравится? Что, если эта роскошь, эти швейцарские отели, эти рестораны опьянят её? Что, если она посмотрит на него, потом вспомнит меня и этот капающий кран… и просто не вернется?»

Мысль о том, что Ольга может остаться с Матвеем, жгла его словно каленым железом. От бессилия и мучительной ревности у него сжимались кулаки.

Судорожно схватив с стола телефон, Вадим попытался набрать сообщение. Пальцы не слушались, булавками кололи подушечки, буквы на экране расплывались и плыли перед глазами от выпитого алкоголя.

«Оля тв где почему не отвечш ты с ним да ты спиш с ним» — с трудом вбивал он разорванные фракции фраз, но экран внезапно погас. Телефон разрядился и отключился. Вадим в бешенстве тыкал пальцем в застывшую черную панель, лихорадочно ища зарядку, но провод как сквозь землю провалился. От бессилия он швырнул бесполезный кусок пластика на диван.

Он остался один на один со своей ревностью в абсолютной изоляции.

Он подошел к окну, облокотился на холодное стекло и снова налил себе водки. Мозг, отравленный алкоголем и безысходностью, начал работать по какой-то странной, ломаной траектории.

Еще минуту назад он буквально умирал от ужасающей, сжигающей мысли: «Они ведь в Швейцарии… А вдруг их поселили в одном номере? Вдруг они смотрят друг на друга? Вдруг он прикасается к ней?»

И вдруг в его пьяном, затуманенном сознании произошел страшный, надломный сдвиг.

Вадим замер со стаканом у губ. В груди вместо жгучей боли неожиданно разлилось странное, липкое, подлое тепло.

Он представил свою Ольгу — стройную, красивую, в дорогом шелковом платье, которое сам он никогда не смог бы ей купить. Представил роскошный номер пятизвездочного отеля в Люцерне. И… Матвея. Властного, богатого властелина жизни, который берёт то, что хочет.

Вадиму стало жутко и стыдно перед самим собой, стыдно до липкого пота на спине, но он вдруг с отчетливой, ядовитой ясностью понял: он не против.

Алкоголь смыл остатки мужского тщеславия и гордости, обнажив чистую, циничную безысходность.

«А что в этом плохого?.. — пьяно шептал он себе в темноту кухни. — Пусть. Пусть он берет её. Пусть она спит с ним в этом чертовом люксе. Главное — чтобы он вернул ее. Пять тысяч евро… За эти деньги можно простить всё. За эти деньги она купит нам жизнь. Если нужно отдать её ему на пару месяцев, чтобы мы вылезли из этого дерьма, — да пусть берет! Она вернется ко мне с деньгами, и подумаешь перестала…да все женщины изменяют…»

Это было падение. Вадим ломался точно так же, как и Ольга, но по-своему — через алкоголь, унижение и готовность продать свою верность за финансовый спасательный круг. Но где то на задворках сознания с чувством внутреннего омерзения Вадим вдруг понял — его дико, до икоты возбуждает мысль о том что его Оля спит с Матвеем. Ему вдруг чертовски захотелось увидеть как его жена отдаётся этому самцу как стонет и выгибается под ним.

Он допил водку, тяжело опустился на табурет и закрыл глаза, улыбаясь пьяной, жуткими мыслями и стыдом искривленной улыбкой.

Глава 9. Чужие миры и странное прощение

Утреннее альпийское солнце заливало номер отеля ярким, слепящим светом. Ольга стояла у высокого окна, мелкими глотками попивая крепкий эспрессо.

Осознание, накрывшее её накануне вечером, — острая, неожиданная влюбленность в Матвея — не исчезло с наступлением утра. Напротив, оно улеглось внутри плотным, тяжелым пластом. Но вместе с этим чувством пришло и трезвое, холодное понимание: рассчитывать ей абсолютно не на что.

За те многие дни, что она провела рядом с Власовым, наблюдая за его звонками, жесткими переговорами и тем, как легко он отсекает всё лишнее, Ольга поняла простую и горькую вещь. Семья Матвею не нужна. Ни настоящая, ни даже