4 зрелые женщины силой лишили девственности 18-летнего

в магазине, когда он раскрыл сумку, то обнаружил, что паспорт забыл дома. Впрочем, измотанная продавщица паспорта даже не спросила и продала ликер, на Серёжу даже не взглянув.

А что ему недавно сказала Зинаида?

«Пока ты в отключке был, вот эта сколопендра залезла к тебе в сумку, достала паспорт и все оттуда переписала». И после этого хабалка протянула Сереже сильно помятый лист из блокнота. Он с недоумением его взял, раскрыли прочитал… свои фамилию, имя, отчество и адрес.

Получается, никто к нему в сумку и не лазил? И никто не удосужился проверить, есть ли у него там паспорт, потому что Зинаида была уверена, что он там есть.

И выходит, что его фамилия, отчество и адрес были известны ей заранее. До встречи в сквере. Тогда и встреча эта тогда была не случайной?

В голове Серёжи вдруг заметались разрозненные обрывки других, более ранних воспоминаний — случайные, будто вырванные из разных времён и смыслов, они пульсировали в сознании, не желая складываться во что то целое; но внезапно, словно по невидимой команде, эти несвязанные фрагменты щёлкнули на свои места, сложились в чёткий пазл — и в ту же секунду на него обрушилось полное понимание, ясное и беспощадное, как вспышка света в тёмной комнате.

Теперь ему было все ясно.

Часть 3 и завершающая. Переиграть Шекспира

У каждого человека есть возникающее еще с детства увлечение на всю жизнь. Для Серёжи это были детективы. К своим восемнадцати годам он прочел их, наверное, больше, чем сотня других людей за всю свою жизнь.

Но интересовали его не погони и перестрелки, а ход мысли двух участников психологического поединка — следователя и преступника. Поэтому нетрудно догадаться, что в будущем Серёжа собирался поступать на юридический факультет, чтобы со временем самому стать следователем.

И у него перед глазами был живой пример – друг отца Егор Чайкин, который когда-то работал в уголовном розыске Москвы, затем по каким-то причинам перевелся в Петербург. Разговаривали они часто и помногу, Серёжа с жадностью ловил каждое слово из рассказов Егора Дмитриевича. Но в этом году случилась беда: Чайкину, мужчине еще нестарому, поставили роковой диагноз – рак печени. Это самый злой и скоротечный вид рака, чаще всего не оставляющий человеку никаких шансов. Сейчас Егор быстро угасал, и было ясно, что он ненадолго переживет погибшего в автокатастрофе отца Серёжи.

От следственных мероприятий его отстранили – «по состоянию здоровья». Хотя сам Егор считал, что это был лишь удобный повод, а настоящая причина совсем иная.

За месяц до событий, описываемых в предыдущих частях рассказа, произошла их последняя в жизни встреча, и оба это понимали. Они сидели на скамейке в парке, и Серёжа с ужасом осознавал, как сдал за последнее время Чайкин и как немного ему этой жизни сейчас у него в запасе.

И еще он знал, что сегодняшний разговор будет самым серьезным за все то время, пока они друг друга знают. Для этого их встреча и затевалась.

— Серёжа, мне осталось мало, — сказал Чайкин. – Ты и сам все видишь. Но я очень хотел еще немного поработать. Над одним делом. Нет, не докончить его, просто хоть чуть-чуть подвинуть вперед. Но не получилось.

— Совсем вам плохо? – участливо спросил Серёжа.

— Нет, дело не в этом.

Егор Владимирович кивнул направо. Серёжа проследил за его взглядом: там рабочие снимали со стены огромный агитационный плакат, имевший прямое отношение к только что прошедшему второму туру президентских выборов 1996 года.

— Еще на пять лет нам этот пьяный гондон. А я ведь на другой исход надеялся. Тогда бы сразу пошла везде кадровая перетряска, и в питерском Управлении МВД – тоже. Словом, у меня была бы возможность еще немного поработать и снять больше информации по Жэковщику.

— От слова ЖЭК? – поинтересовался Серёжа.

— Именно. Ты в курсе, что Питер захлестнула волна квартирного рэкета?

— Это когда одиноких стариков…

— Именно. И я, похоже, понял, кто за всем этим стоит. Во всяком случае, за большинством эпизодов. Паук, который всю эту паутину сплел. Где его искать – я пока не знаю. Но его методы работы мне понятны.

— Я об этом слышал, — сказал Серёжа. – Одиноких преклонных пенсионеров каким-то образом убеждают подписать какие-то документы, связанные с их квартирой. После чего она становится как бы уже и не их.

— Ты еще не все знаешь. Да, какие-то люди приходят с этими стариками к нотариусам, которые явно включены в схему, старики подписывают документы, а потом… бесследно исчезают. А их квартира уходит в продажу третьим лицам.

— А какие документы?

— Чаще всего – доверенность на право купли-продажи. Если пенсионер или пенсионерка совсем в деменции – то и дарственную. Бывают и другие варианты, но реже.

— А этих стариков не ищут потом? – спросил Серёжа.

— Чтобы их искать, нужно заявление о пропаже от близких. А они одинокие, близких нет. Соседям пофиг. На каком основании эту бабушку искать? Может, она куда-нибудь в деревню переехала и там редиску выращивает? Я все эти сведения о пропажах собирал не по процедуре, а чисто на своем энтузиазме.

— А почему он Жэковщик?

Егор Владимирович усмехнулся:

— Я так его назвал, потому что базу данных об одиноких стариках он снимает, как я предполагаю, через самые достоверные источники – микрорайонные РЭУ. В советское время они ЖЭКами назывались. Там очень легко выяснить, кто реально в квартире живет. Паспортные столы, как ни странно, менее информативны. Собесы тоже. Хотя и эти два канала у него пристегнуты.

— Но конечные покупатели…

— А они ничего не знают. Продала им квартиру какая-то фирма-однодневка, которой уже нет. Поднимаешь ее данные – учредителем обозначен какой-нибудь бомж, который за бутылку свою подпись поставил. И все, круг замкнулся.

— Но если родственники какие-нибудь набегут, которые при жизни этих пенсионеров в упор не замечали?

— Набегут, и что? Ну да, гипотетически они могут попробовать отсудить квартиру у конечных покупателей. Только Жэковщику это уже по барабану, свои деньги он уже получил. Но стариков к жизни уже не вернешь, их уже давно где-то тихонько усыпили и растворили щёлочью или кислотой. А теперь скажи, будущий следователь, что тебе в этой схеме кажется самым странным?

_ Что старики так легко свою подпись ставят! – уверенно ответил Серёжа.

— Именно! Их надо заморочить до невероятной степени. И вот для этого у Жэковщика есть свой подпольный театр, в котором он – драматург, сценарист и режиссер. Его штат – откуда-то собранные бывшие актеры и актрисы, скорее всего, из провинциальных театров. Перед стариками разыгрываются эффектные спектакли. Сначала появляются отрицательные персонажи, которые их кошмарят и вгоняют в стресс – много ли для этого пожилому человеку нужно? Затем появляются положительные, а отрицательные сливаются. Тут же эта бабушка или этот дедушка превращаются в объект манипуляций со стороны тех, кто якобы пришел защитить их интересы. И у нотариуса подписывают все что угодно – это ведь, типа, для их безопасности делается. Потом бесследно исчезают. А актеры получают двойной гонорар: по факту участия в спектакле плюс доля от продажи квартиры.

— Ничего себе! – поразился Серёжа. – Но ведь это какого уровня должен быть спектакль!

— Правильное замечание. Понимаешь, он – своего рода гений. Драматург, сценарист и режиссер одновременно. Шекспир, Станиславский и Немирович-Данченко в одном лице. Такое ощущение, что для него главное – не прибыль от продажи отжатых у пенсионеров квартир, а сам процесс постановки спектаклей. Типа, творческая самореализация. И он старается не повторяться, придумывает сценарии все новые. Такая вот вдохновенная личность.

Серёжа задумался.

— Но если он сам работает с актерами и актрисами, то, если взять кого-то из них, то они сразу выведут на него, — высказал он свое мнение.

— Нет, я уверен, что с актерами работают его ассистенты, — не согласился Чайкин. – Сам он предельно осторожен и конспирируется по максимуму. Если вдруг что – обрубит все ниточки. А «репетиции» и сами спектакли смотрит в записи на камеру и позже передает свои замечания.

Помолчав несколько мгновений, Егор Дмитриевич добавил:

— Тревожно мне и за тебя, Серёжа, тоже. Вдруг ты попадешь в его поле зрения? Соблазн-то огромный: живет пацан восемнадцати лет один в квартире, жизненного опыта никакого, объект, получается, интересный для разработки. Ему ведь старики уже поднадоели, а тут – новые идеи для сценария…

— Из-за какой-то сраной двушки? – поморщился Серёжа.

— Я же тебе объясняю, ему важнее сам процесс, творческая самореализация! Квартирой больше, квартирой меньше – ему сейчас уже без разницы. Денег у него – хоть жопой ешь. Вот что, друг ситный. Ты если вдруг увидишь, что вокруг тебя начинает происходить что-то не вполне естественное – немедленно насторожись. Понял? Тогда и квартиру сохранишь, а главное – жизнь. Жаль, что меня уже не будет… Но главное, что я тебя предупредил. Я не уверен, что это хорошо, что твой дядя-распиздяй тебя от армии отмазал. Да, армию сейчас сгноили, но неизвестно, что сейчас опаснее: стоять где-нибудь на блокпосту под Моздоком или быть в Питере единственным собственником чего-то.

— Спасибо, Егор Дмитриевич, что предупредили.

— Но я тебя больше для другого разговора пригласил. Правда, все равно про Жэковщика. Хребет ему надо ломать. И, если ты готов впрячься, можно будет тебя привлечь. Только уже не при моей жизни…

— Я готов! – без раздумий сказал Серёжа.

— Тогда слушай. После моей смерти пытаться официально заниматься Жэковщиком никто не будет. Система МВД вся сгнила, приоритеты сейчас другие. Но есть у меня товарищ – Паша Дорохов. Вместе в Москве служили, он — моим помощником, потом я перевелся в Питер, а он там остался. Но уже не в МВД. Сейчас у него собственное охранно-сыскное агентство, и этими силами он в тему с Жэковщиком вписаться готов. На энтузиазме, как и я. Если ты согласен в этом деле выполнять кое-какие поручения, я ему передам твой телефон.

Внезапно Чайкин скривился от боли и схватился за правый бок. Серёжа вскочил, уже готовый бежать вызывать Скорую, но бывший следователь жестом