4 зрелые женщины силой лишили девственности 18-летнего

человек может и не выйти после того, как потеряет сознание. Но она такого исхода не опасалась, потому что не сомневалась, что он сейчас начнет кричать, что, по ее замыслу, должно унизить его в глазах Серафимы.

Взгляд его заметался по комнате в ее поиске. Ведь только она, поняв по его лицу, что происходит, остановит этот ад. Но Серафимы в комнате не было. Скорее всего, она демонстративно вышла, чтобы не видеть Дашиного триумфа, но не учла коварства последней.

Только из этого отнюдь не следует, что он сейчас изойдет на крик, прося других остановить Дашу. А начать под ней извиваться, пытаясь сбросить ее с себя – лишь другой вариант признания своего унижения.

— Но я не закричу! – молча твердил себе Серёжа. – Я не закричу! Я не закричу! Я не…

«Ещё не всё, — подумал он, вцепившись взглядом в узор трещин на потолке. — Пока я его вижу, я жив». Но узор дрожал и двоился, будто изображение на сломанном экране. Он пытался удержать его усилием воли, заставить остаться чётким, но линии расползались, теряли смысл, превращаясь в бессмысленную мешанину. «Нет, нет, не сейчас…» — мелькнуло в голове, но договорить мысль не получилось. Тьма накрыла всё целиком, и последнее, что он почувствовал, — это то, как мир становится бесконечно далёким.

Часть 2. Переписать Стендаля

— Приходи в себя, Серёжа, приходи в себя!

Чей-то голос, как будто исходивший из другой вселенной, пытался прорваться в серую мешанину беспамятства. А затем вслед за ним пришел еще и резкий запах уксуса, которым кто-то смачивал его виски. Мгновением позже вернулось и зрение, а в связке с ним – память.

— Господи, ожил все-таки! – обрадовалась склонившаяся над ним Серафима. – Ты целых десять минут в отключке был. Я уже собиралась в Скорую звонить, но Зина-то у нас медсестрой была, знает, как в таких случаях и без Скорой обойтись.

Взгляд Серёжи закружился по периметру, выхватывая самые главные детали вокруг и пытаясь на них сфокусироваться. Зинаида стояла рядом с Серафимой, держа в руках вату и какую-то банку. В углу комнаты сидела на полу Даша, скорее всего, отброшенная туда ударом Балжан и потиравшая ушибленную скулу.

Еще Серёжа заметил, что наручники с него сняты.

О произошедшем ему напоминала саднящая боль, и взглянув на источник этого ощущения, он чуть не ахнул: живого места нет, как будто одна сплошная рана. Серафима хлопотала рядом, разводя марганцовку в теплой воде и приняв из рук Зинаиды тюбик с какой-то душистой травяной мазью и пакет с порошком стрептоцида.

Закончив обработку, которую Серёжа выдержал довольно стойко, она наконец задала ему главный вопрос:

— Что там было?

— Химия какая-то, — нехотя ответил он. – Жгучая, едкая. В смысле, для меня, а не для нее.

Кулаки Серафимы сжались, она бросила на Дашу яростный взгляд и припечатала ее гневной фразой:

— Тварь, гестаповка!

— Какие ко мне еще тут претензии?! – заволновалась Даша. – Я что, предохраняться не могу? Это ты стерильная и нерожавшая, как старая кастрированная кошка, Зина в климаксе, и дети у нее давно взрослые, у Балжан вообще с гормонами не все в порядке, как у всех баб-качалок. Я одна из вас залететь могу, а оно мне надо?

— А резинки на что? – спросила Серафима уже чуть поспокойнее.

— Вот это позволь уже мне решать.

На этот ответ Серафима встречных аргументов не нашла. Каждая женщина вправе сама выбирать способ предохранения, тут даже мужья диктовать не могут и уж точно не соседки по комнате.

— Во-общем, так, Серёженька, — сказала Зинаида. – Обещание свое я держу. Одевайся и можешь отправляться домой. Девчонки, и вы одевайтесь, хватит нам всем тут голяком бегать. Но с Дашей и Симой давайте все-таки вопрос проясним.

Она протянула Серёже сильно помятый лист из блокнота. Он с недоумением его взял, раскрыли прочитал… свои фамилию, имя, отчество и адрес.

— Пока ты в отключке был, вот эта сколопендра ядовитая, — хабалка кивнула на Дашу. – Залезла к тебе в сумку, достала паспорт и все оттуда переписала. Мы сначала ничего не поняли, а она прояснила: шантажировать тебя собралась. Хочет пойти к какому-то знакомому судебному медику и сдать ему на образец твою сперму из ее причинного места. Типа, химия здесь не помеха. А потом, если ты на ней не женишься, грозится с заключением и образцом пойти заявлять в милицию, что это ты ее изнасиловал. Чтобы тебя припереть: или женись, или в тюрьму иди.

Серёжа, который в этот момент натягивал на себя одежду, как и все остальные в комнате, выслушал сообщение с каким-то тупым безразличием; сосредоточиться и сразу переварить смысл сказанного у него не получалось.

— Ну, мы втроем на нее и навалились, — продолжала Зинаида. – Короче, отобрали у нее бумажку, а Балжан ее еще и по роже слегка приложила, чтобы беспредельничать было неповадно. Можешь порвать. Но она, мерзавка, хорошую память имеет, все запомнить успела, прокричала это нам.

Хабалка сделала мгновенную паузу, после чего кивнула на Серафиму:

— Но тут твоя возлюбленная за тебя горой встала. Сказала, что если Даша пойдет в милицию, то и она пойдет, а там уже расскажет, как все на самом деле было. Получается фигня какая-то: ни одна из них уступать не хочет. Если обе пойдут, то неизвестно, к чему там придут следствие, суд. Или тебя посадят, или нас. Если же не ты, а мы сядем, то уже все, и Серафима тоже.

— Серафима не сядет, — твердо сказал Серёжа.

— Почему?

— При таком раскладе я вину насчет Даши на себя возьму.

— Что, так в тюрьму охота? Статья-то плохая.

— Я в тюрьму не пойду.

— А что, у тебя еще какой-то путь есть?

Сережа выразительно поднял глаза кверху.

— И думать не смей! – воскликнула Серафима. – Я запрещаю тебе, слышишь?! Лучше уж мне в тюрьму и всем нам…

— Она правильно говорит, — нахмурилась Зинаида. – ТАМ суицидников встречают не лучше, чем в тюрьме насильников. Сходи к батюшке, он все объяснит. Короче, Серёжа, какой-то тупик получается. Но я, кажется, придумала, как все разрулить. Но это уже не к тебе, а к Симе и Даше.

Она внимательно оглядела каждую:

— Слушайте меня, обе. Я вам предлагаю сыграть в карты. В ромб. На условия. Если Даша выиграет, ты, Сима в милицию не идешь и в том заранее нам слово дашь, до игры. Что там Даша дальше сделает и что Серёжа выберет – это тебя уже не касается, слово не воробей. Теперь что касается тебя, Даша. Если Сима выиграет, ты про свою дурную затею забудешь и пойдешь с Балжан в душ, она спринцовкой все из тебя вымоет. Ей к другой бабе в причинное место залезть не в напряг, а только в радость. Или сама все сделаешь под ее присмотром. Поэтому каждую из вас спрашиваю: обе согласны? Сначала ты, Сима, выскажись.

— Согласна! – без малейших колебаний ответила Серафима.

Зинаида слегка пожала плечами:

— Дело твое. Я вот только одного не понимаю: что у тебя, сорокашестилетней бабы может быть к восемнадцатилетнему пацану, что ты вот так не глядя за него впрягаешься? Двадцать восемь лет разницы! Ну, один раз было у тебя с ним, так и у меня тоже было, и у Даши, и у Балжан. Дальше-то у вас ничего быть не может. Странная ты, Сима.

Серафима неспешно подошла к книжной полке над своей кроватью, сняла с нее одну из книг, развернула так, чтобы все могли увидеть название, и положила на тумбочку рядом с кроватью, на которой сидел Серёжа.

— Вот смотри, Зина, это Стендаль, «Пармская обитель». Это про времена, когда в Италии страшно было, сплошной застенок. Фабрицио тоже сгноить в тюрьме хотели, а он молодой был, чуть постарше Серёжи. А Джина Сансеверина все пыталась его спасти, потому что тайно была в него влюблена, но за всю книгу и намеком ему того не показала, потому что была его старше на двадцать два года, да еще и родственница. Он этого и не узнал. Зато посвятил свою жизнь девушке, Клелии Конти, где все было безнадежно, из-за нее он всю свою короткую жизнь так и спалил. Ушел в монастырь, а когда Клелия умерла, она вскоре и его в могилу за собой утянула. Джина его смерти не перенесла, тоже умерла. И вот итог: нет всех троих.

Серафима на момент замолчала, после чего продолжила:

— И как прочла, подумала: нехорошая это книга. Злая. Нельзя писателю так обращаться с теми, о ком он пишет. А вот если бы Фабрицио сам влюбился в Джину? В нее, а не в Клелию? И она бы ему ответила? Да, долго бы у них не продлилось, двадцать два года разницы – не пух с одуванчика. Но все были бы живы, все трое! Солнцу бы радовались, небу, морю. Может, и до победы бы дожили, когда потом Гарибальди пришел. Так вот, я сейчас хочу эту книгу жестокую заново переписать. Серёжа! Я хочу, чтобы ты спокойно ушел отсюда, и Даша тебя шантажом не донимала. Чтобы ты сегодняшний день напрочь забыл, но, если ты меня забыть не захочешь, а захочешь, чтобы мы с тобой были вместе – пусть будет так. Хотя я понимаю, что такое двадцать восемь лет разницы, это значит, что будет день, когда ты меня бросишь. С моей стороны обид не будет. Но до той поры, пока ты меня не бросишь, никому в мире не будет так хорошо, как тебе.

Она перевела взгляд на Дашу, потом снова на Серёжу:

— А если Даша выиграет – она ничего не выиграет. И тогда не вздумай ничего с собой делать! Женись на ней. Как женишься, так потом и разведешься, кто тебе помешает? Шантаж уже отпадет, потому что я такого себе не представляю, чтобы женщина пришла в милицию с заявлением на своего мужа, что он ее изнасиловал, и с образцом его спермы в качестве доказательства. Это только ментов смешить. Так что – я в игре!

Сказать, что Серёжа в этот момент смотрел на Серафиму с особым обожанием – это ничего не сказать. Как там Даша съязвила? «Наверно, и умереть под ней за счастье бы считал?» Да нет, не только под ней. Он считал бы за счастье даже умереть просто у ног своей богини, своей феи, от души жалея тех, кто никогда в жизни не испытал того чувства, какое сейчас у него было к ней.

— Молодец, Сима! – одобрительно сказала Зинаида. – Уделала ее по всем пунктам. Ну что, Даша? Я буду за Симу болеть, Балжан, я вижу, тоже. Как видишь, Дашулька, сейчас здесь все против тебя. Поэтому мой тебе совет – сдавайся. Откажись и от игры, и от своей затеи дурацкой с судмедэкспертом и заявлением, а иди прямо