4 зрелые женщины силой лишили девственности 18-летнего

еще жив, Серёжа как-то услышал, что, когда сердцебиение надолго переходит все пределы, может наступить остановка сердца. В медицине это называется «фибрилляция желудочков сердца», после чего дальше за своим кругом общения будешь наблюдать уже с неба.

Но Балжан менять тактику не собиралась.

Что-то мешало Серёже закричать во весь голос о том, что с ним происходит. Не мог он этого сделать — и все. Да и кричать было сложно. Дышать было все труднее, и казалось, что его дыхание сейчас совсем оборвется. Он лишь бросил на Балжан полный отчаяния умоляющий взгляд, но она его словно не заметила.

«Все. Кажется, я отстрелялся в этой жизни», — мелькнула у него мысль.

— Ты что творишь, идиотка?! — прорезал тишину возмущенный голос Серафимы. — Не видишь, что ли, что он бледный весь и пот с лица градом?! Или дай ему кончить, или слезай с него ко всем чертям!

— Сама на него залезть хочешь? — с сарказмом спросила Балжан, не прерывая своей скачки. — Второй раз? А очереди, типа, нет?

— В том-то и дело, что очередь, — отпарировала Серафима. – Забыла, что дальше еще за тобой еще Даша есть? Ты его загнать решила, чтобы ей потом осталось только локти кусать?

— Она дело говорит, — негромко произнесла Зинаида и бросила на Балжан выразительный взгляд, который восточная наездница поняла правильно. Она ускорила темп скачки, но более уже не собиралась останавливаться.

Буквально через минуту для Серёжи все завершилось. Но непонятно, чего в его оргазме оказалось больше — наслаждения или резкой боли. Скорее — второго. Когда через несколько мгновений Балжан уже слезала с него, он ощутил послевкусие этой боли: где-то за его мужским органом мучительно ныла перенапряженная простата. Сердцебиение не утихало, сознание оставалось спутанным. Потом он почувствовал резкий запах нашатыря, который поднесла к его носу Серафима, и это помогло ему встряхнуться. Она же тем временем заставила его выпить растворенные в воде сердечные капли.

— Ему отдых нужен, и побольше, вы видите? — резко сказала Серафима, повернувшись к подругам.

— Сколько? Месяц, как отпуск у нас на фабрике? — язвительно спросила Даша.

— А можно, следующей не она будет? — подал голос Серёжа, кивнув в сторону Даши.

— Не можно! — отрубила Зинаида. — Ты, юноша, нас лбами не сталкивай. Под кем тебе быть, не тебе здесь решать, очередь есть очередь. Дашулька пока единственная без десерта осталась. Удовлетворишь ее и домой пойдешь.

Вдруг она почему-то хихикнула и сказала ему:

— Слушай, а не хочешь на Балжан жениться? Ей на тебе понравилось, я же видела, а у нее не так просто с парнями-то. Она бисексуалка, от парня тоже не откажется, если его ей на блюдечке подать, как вот тебя сейчас, но больше любит к девчонкам в койки запрыгивать. Мы ее за это сильно не судим, с пониманием относимся, потому что у них на Востоке баб с детства сильно накручивают: чтобы с мужиком до свадьбы – ни-ни, от мужа к другому мужику гульнуть – ни-ни. У них это в крови. А вот когда у девчонок что-то между собой, за это особо никто и ругать не будет. Повелось это с гаремов всяких там шахов-падишахов и просто баев. Такой вот толстозадый жлоб накупит себе девчонок молоденьких и давай над ними куражиться: поставит их в очередь к своему драгоценному телу, как у нас сегодня на тебя очередь. А девчонки-то южные, кровь горячая, не хочется стоялыми кобылками быть. Вот лесбиянство и творилось в гаремах напропалую. Но я где-то читала, это иностранцы пишут, что для мужиков самые лучшие жены – это лесбюшки. Секс все равно будет, зато она налево к другим мужикам не пойдет, а мужу ревновать ее к другим лесбюшкам – смешно. А вот у него свободы полный вагон, к любой бабе идти может, жена слова не скажет.

Хабалка еще раз хихикнула, но тут же натянула на лицо серьезное выражение и приказным тоном сказала Даше:

— Своди его в туалет, потом помой. Потом после того, как он всем по новой интимные места вылижет, вколем еще стимулятора – и он твой.

— Завязывала бы ты со стимулятором, — негромко проговорила Серафима.

Казалось, она вот-вот взорвется.

Зинаида пару мгновений смотрела на нее, потом вкрадчиво и с расстановкой произнесла:

— Ликбез по медицине я тебе уже прочитала. Но если у тебя плохая память, то напомню, что еще колечко есть. То, которое сжимает. Так, может, ему все-таки укол лучше?

Серафима угрюмо молчала.

Серёжа, еще слегка пошатываясь, встал с кровати. Даша подхватила его под руку и потянула к выходу в коридор. Как только они оказались в коридоре, она другой рукой влепила ему резкую обжигающую пощечину.

— Чтобы больше не обзывался, — прокомментировала она, после чего ударила еще раз. — А это за то, что от меня отвильнуть хотел. Ты хоть знаешь, что такого ни одна женщина не забывает?

Серёжа угрюмо молчал.

После его посещения туалета, она аккуратно его помыла, после чего вывела в коридор, но там резко остановилась и сказала:

— Когда ты подо мною окажешься, тогда и про то, как был с Балжан, вспомнишь хорошим словом.

— Что ты затеяла? — дрогнувшим голосом спросил Серёжа.

— Сюрприз. Но когда станет совсем невмоготу, можешь кричать во весь голос. Может, Серафима опять за тебя вступится. Или уже закончился ваш роман?

Последнее слово она произнесла с явной издевкой.

— Это ты мне как мельник в «Бумбараше»? «Кричи, ругайся!»? — попробовал сострить Серёжа.

— Очень кстати ты мой любимый фильм вспомнил. А помнишь, что Софья приказала с Яшей сделать, когда он ее так же обозвал, как ты меня? А ты, я вижу, дурак конченый. Можно в кино снимать, какие ты на перезрелую блядищу взгляды кидаешь. Наверно, и умереть под ней за счастье бы считал, Ромео, блин, малолетний? Только вот следующий сеанс не за ней, а за мной. И я могла бы его по-разному провести. Если бы ты на меня так смотрел, как на нее, я, может быть, тебя бы и пожалела. Может быть… Но я же «сука», правильно? Поэтому уж не обессудь.

От всего услышанного словно какая-то невидимая сила на мгновение скрутила сердце Серёжи словно выжимаемое прачкой белье, и он понял, что произойдет что-то очень нехорошее. То, чего он предотвратить не сможет.

Пройдя вместе с Серёжей по коридору и раскрыв дверь, Даша втолкнула его в комнату.

«Антракт» прошел для него как во сне. Он механически делал все то, что от него требовали, а сознание в это время разрабатывало схему, которая должна была сделать его нечувствительным к загадочным будущим «сюрпризам», которые для него приготовила мстительная Даша. Единственное, на что он обратил внимание – среди садившихся ему на лицо в этот раз Серафимы не оказалось. Как будто она объявила забастовку.

И когда «антракт» закончился и предстояло начаться «сеансу», он уже начал отгораживать свое восприятие действительности от всей палитры воздействий на него со стороны внешнего мира. Отгораживать стеной, которая не должна была пропустить к его сознанию никакие внешние вторжения. «Пусть тело остается там, за стеной, оно меня не волнует, а я здесь, внутри». И это работало! Когда ему вкололи стимулятор, он даже не почувствовал укуса иглы в ногу. Стена становилась все выше и прочнее.

Серёжа закрывал глаза и снова, слой за слоем, выкладывал эту стену. Не из камня — из дыхания. Каждый вдох был кирпичом, каждый выдох — раствором, скрепляющим его волю. Где-то снаружи на него пытался воздействовать введенный сексуальный стимулятор, словно тягучая волна, которая накатывает и пытается смыть его «я». Стена мешала ей пройти. Стена росла. Сквозь неё пробивались отголоски — неясные, тяжёлые, будто сквозь толстое стекло, — но он не впускал их внутрь. Он повторял про себя: «Это не я. Это снаружи. А я — за стеной».

Но вдруг эта стена рухнула, пробитая где-то в основании тараном острой боли. Серёжа открыл глаза и вновь оказался в реальном мире, в котором победил вызывающий эрекцию стимулятор, а его тело находилось в эротической связке с женским телом. Только эта связка была мучительной.

В одно мгновение он понял истоки этой боли: Даша заранее ввела во влагалище не только контрацептивную свечу с едким действием – едким не для нее, а только для него, потому что головка его мужского органа и кожа под ней после длительного секса с тремя женщинами были до предела натерты и покрыты микротрещинами и микроссадинами. Но она явно засунула туда и еще какую-то химию, ощущаемую Серёжей как та соль, которой во времена телесных наказаний посыпали спины поротых розгами или кнутом – для усиления эффекта. Сама же Даша, похоже, от этой химии не страдала нисколько. Собственно, этому могло быть логичное объяснение: она заранее озаботилась еще и тем, чтобы обезболить себя еще одной вагинальной свечой — анестезиновой.

И сейчас она намеренно увеличивала темп и амплитуду скачки, прекрасно понимая, что для него это усиливает мучительное воздействие трения, которое и так имело для Серёжи эффект наждачной бумаги.

Боль быстро разрасталась, превращаясь в нечто огромное и неуправляемое. Сережа чувствовал, как она разливается по сознанию, словно тёмная вода, заполняющая пустую комнату. Океан боли, не тихий, а ревущий, кипящий, не просто пришёл — он занял всё пространство, вытеснив даже дыхание. Боль была солёной, как морская вода, и такой же беспощадной, заставляющей сжиматься в тугой комок.

А скачка переходила из галопа в карьер, вертикальный маятник перед его глазами мелькал все быстрее и быстрее. Даша взмывала вверх и ныряла вниз, как ненавидимые спасателями экстремалы, обожающие купаться в шторм, чтобы вот так же взлетать на гребне волны, которая тут же низвергает их обратно.

Каждый рывок Даши для Серёжи превращался в новую вспышку нестерпимой боли, которая валом обрушивался на берег его разума. Он пытался удержаться за обрывки мыслей, но они рассыпались, как пена на гребне волны. Океан становился всё глубже, и Серёжа уже не знал, где кончается он сам и начинается эта бездонная боль.

Поскольку отец успел ознакомить его с некоторыми законами человеческого организма, он уже не сомневался: Даша намеренно вгоняла его в болевой шок, из которого