Вертикаль унижения глава (2)

говорит она в трубку. И в ее голосе появляются новые нотки — деловые, сухие, абсолютно лишенные всякой эмоции. — Да, Смирнова слушает.

Она делает паузу, слушая собеседника на том конце провода. Ее лицо по-прежнему ничего не выражает.

— Нет, все в порядке, — продолжает она. — Просто задержка. По поводу графика на следующую неделю… Да, я смотрела. Там нужно перенести отчет по пятничной поставке. Он должен быть у меня на столе к четырнадцати часам в четверг, а не в пятницу утром. Это критически важно.

Оксана говорит о рабочих моментах, о сроках, о поставках. Ее голос ровен и спокоен, как будто она сидит в своем уютном кабинете, а не стоит в вонючем лифте, пока молодая девушка приниженно обслуживает ее. Она обсуждает графики и дедлайны, и этот контраст страшнее любого крика.

Щелчок старого телефона, раздавшийся в тишине, прозвучал оглушительно. Оксана убирает его от уха и безразлично бросает в свою сумку. Деловой, сухой тон слетает с нее, как старая шелуха, и на ее лице снова остается лишь пустая, бесстрастная маска. Она не двигается. Саша под ее платьем продолжает работать механически, ее язык вычерчивает одни и те же траектории по горячей, влажной плоти. Время в лифте застыло, превратившись в густую, тягучую субстанцию. Минуты растягиваются в агонию. Десять долгих минут. Единственным звуком является прерывистое дыхание Саши да тихое шуршание ее языка. Оксана стоит над ней как изваяние, чуть покачиваясь в такт этим движениям, ее взгляд устремлен в никуда, на мерцающую аварийную лампочку, которая бросает на стены пляшущие, больные тени.

Варя перестала плакать. Слезы высохли на ее щеках, оставив соленые следы. Она прижимается к холодной металлической стене, но больше не издает ни звука. Ее руки безвольно лежат вдоль тела, серебряный крестик на груди больше не сжимается ее пальцами. Она смотрит. Смотрит прямо туда, где из-под грубой ткани платья Оксаны виден изгиб шеи ее дочери.

Лиза стоит неподалеку, ее тело напряжено, как струна. Бледность сменилась нездоровым румянцем, проступившим на щеках. Она не отрывает взгляда от сцены, и в этом взгляде больше нет любопытства. Там горит темный, голодный огонек. Ее губы слегка приоткрылись, и дыхание стало глубоким и ровным. Одна ее рука, словно сама по себе, опускается вниз и ложится на бедро, пальцы бессознательно впиваются в тонкую ткань штанов.

Затем Оксана пошевелилась. Медленно, с какой-то неестественной грацией, она скользит руками по своему телу, захватывает подол платья и, одним резким движением, стягивает его через голову. Грубая, несвежая ткань с глухим шлепком падает на пол, лифчик следует туда же. Теперь она стоит совершенно голой, ее тело в дрожащем свете кажется высеченным из мрамора. Саша остается на коленях перед ней, ее лицо, только что скрытое тканью, теперь полностью открыто. Оно мокрое, глаза расширены от страха и изнеможения.

Оксана делает шаг вперед. Ее руки, сильные и грубые, впиваются в волосы Саши. Она не просто схватила их, а начинает методично, с невероятной силой наматывать их на свои запястья, превращая в два тугих, болезненных жгута. Саша захрипела от боли, ее голову резко заклонило назад, шея выгнулась под неестественным углом. Оксана наклонилась к самому ее уху, ее голос тихий, но звенящий сталью.

— Высуни язык. Как можно дальше. И не смей убирать.

Саша послушно высунула язык, он слабый и дрожащий. Оксана отрегулировала натяжение волос, притягивая лицо Саши вплотную к своему лобку.

— Будь здесь. Лицом между моих ног.

И началось. Глубокий, горловой звук, с которым Оксана собирает слюну, разнесся по маленькой кабине. Затем густая, теплая струя ударила прямо в лицо Саши, размазавшись по щеке, носу, попав в глаз. Саша вздрогнула, но не закрылась. Второй плевок, еще более вязкий, попал на ее высунутый язык. Третий — на лоб. Оксана плевала и харкала, методично, безжалостно. Она покрывает лицо Саши слоем за слоем липкой, блестящей слюны, пока оно не превратилось в сплошную мокрую, скользкую маску. Слюна стекает по подбородку, капает на грудь, на колени. Глаза Саши полностью залило, мир превратился в размытое, водянистое пятно.

Варя все так же смотрит в глаза дочери, и теперь в ее пустых зрачках отражается искаженное, мокрое лицо Саши, покрытое чужой слюной. Лиза тяжело дышит, ее рука на бедре начинает совершать едва заметные ритмичные движения.

Когда лицо Саши стало достаточно мокрым, Оксана прекратила плевать. Вместо этого она, изо всей силы натягивая волосы на свои запястья, рывком врезает лицом Саши себе в промежность. Началось безумие… Жестокое, яростное, безжалостное. Оксана двигает бедрами с силой и скоростью, от которых вся кабина лифта приходит в движение. Она раскачивается, скрипят тросы, металлические стены дребезжат. Это похоже на землетрясение, заключенное в маленьком ящике. Она трахает лицо Саши, используя ее нос, подбородок, высунутый язык как инструмент для своего удовольствия. Слюна и женские соки смешиваются в одну мокрую, хлюпающую массу. Звуки отвратительные и возбуждающие одновременно.

Оксана не перестает плевать. Каждые несколько секунд она издает горловой звук и выплевывает новую порцию густой слюны на то место, где лицо Саши теряется о нее, чтобы трение было максимальным, скользким, изнуряющим.

— Держи рот открытым, — совершенно спокойным голосом сказала она, не сбавляя темпа. — Язык. Высуни его.

Саша пытается подчиниться, ее тело просто кукла в руках Оксаны. Ее лицо горит от трения, кожа становится красной, потом начинает покрываться царапинами от жестких лобковых волос . Боль невыносимая, но волосы, вбитые в кожу головы, не дают ей ни шанса на движение.

Оксана трахает ее лицо долго. Очень долго. Она не стонет, не издает звуков удовольствия. Она смотрит прямо в глаза Саши, в те самые, что заливаются слюной и слезами, и в этом взгляде только холодная, беспощадная власть. Она шлифует свою киской поцарапанное, красное лицо своей рабыни, натягивая волосы все сильнее и сильнее, заставляя Сашу быть просто продолжением ее тела, мокрым, податливым инструментом в ее руках. Кабина все еще слегка покачивается, в воздухе стоит тяжелый запах секса, слюны и пота. Оксана не кончает. Она просто продолжает трахать ее лицо, глядя ей в глаза.

Оксана не сбивает ритма. Движения её бедер остаются одинаково точными и тяжелыми, словно отлаженный механизм, которому безразлично сопротивление материала. Треск влажной кожи и звук воздуха, вырываемого из легких Саши, заполняют тесное пространство кабины. Лицо девушки под её лобком превратилось в скользкую, размытую маску, где черты стираются под слоем слюны и слизи. Оксана смотрит сверху вниз, её зрачки сужены до иголок, в них нет ни тени наслаждения, только ледяное, расчетливое внимание к деталям — тому, как подрагивают ноздри Саши, как вздувается вена на виске, как бьется сердце в горле, когда воздуху становится слишком мало. Она продолжает трахать это лицо методично, без пауз, каждый удар таза сопровождается влажным хлюпающим звуком, от которого у Вари, прижавшейся к стене, сводит скулы.

Затем Оксана замедляется, но не ради жалости. Она переносит центр тяжести, сгибая колени, и медленно, с давящей неумолимостью, опускается вниз. Весь её вес — плотная, тяжелая масса — обрушивается на голову и шею Саши. Девушка под этим грузом мгновенно провисает, её позвоночник выгибается дугой, плечи опускаются , но голова остается зафиксированной на месте, зажатой в тиски бедер. Оксана садится на неё верхом, полностью закрывая собой свет аварийной лампы, и для Саши мир сужается до темноты, запаха кожи и давящей боли в шейных позвонках. Саша с трудом держит на себе Оксану.

Ноги Оксаны скользят по плечам Саши, смыкаясь за её спиной в жесткий замок. Икры напрягаются, превращаясь в камень, и сжимают шею девушки с такой силой, что хрящи трещат. Оксана наматывает пряди мокрых, прилипших ко лбу волос на кулак, тянет их вверх, заставляя Сашу выгнуть шею еще сильнее, открывая доступ к самому горлу. Это позиция абсолютного поглощения, где жертва становится просто подставкой, стулом, предметом мебели, существующим только для того, чтобы выдержать этот вес.

Оксана прижимает свой лобок к лицу Саши с максимальным давлением, стирая любую дистанцию. Она вдавливает плоть внутрь, заставляя Сашу раскрыть рот до предела, пока челюстные суставы не застонут от перегрузки. Губы девушки обвивают вход, плотно прилегая, создавая вакуум. Саша присасывается к паху Оксаны, её щеки втягиваются, создавая герметичность, и теперь каждое движение Оксаны передается напрямую в дыхательное горло девушки, блокируя поступление воздуха. В этом положении нет ничего эротического — это , где Оксана решает, сколько и когда его давать.

Внутри Оксаны нарастает давление, не связанное с сексом, но с другой, более низкой и животной функцией. Мышцы живота напрягаются, готовясь к выбросу, и она чувствует, как этот импульс поднимается вверх. Она не спешит. Она держит Сашу в этом положении, позволяя ей почувствовать приближение унижения, дать ей время осознать, что сейчас произойдет, но лишая возможности уклониться. Лицо Саши становится багровым, глаза налиты кровью и расширенные от ужаса смотрят вверх, прямо на Оксану, но та не отводит взгляда, читая в этом страхе свое превосходство.

Варя стоит в углу, словно приколоченная гвоздями. Её руки безвольно повисли вдоль туловища, ладони касаются холодных, шершавых стен кабины. Она смотрит на дочь, но не видит в ней того ребенка, которого растила, — перед ней лишь красное лицо, раздавленное чужим телом. Крест на её шее впивается в кожу, но Варя не чувствует боли, только странную пустоту внутри, где должно было быть возмущение. Она молчит, даже дыхание задержала, боясь спугнуть эту жуткую сцену, которая развернулась перед ней в полумраке.

Рядом с ней Лиза не отрывает взгляда. Её ноздри слегка раздуты, словно она ловит запахи, исходящие от сплетения тел. Рука, лежащая на бедре, сжимает ткань брюк, пальцы вгрызаются в собственную плоть, но это не отвращение, а болезненное, липкое любопытство. Её румянец на бледных щеках становится ярче, она видит, как мать владеет другой деаушкой, как полностью она