Тяжкий труд 4-5

в себя его лицо и в этот момент она поняла: их игра перешла в новую стадию, где правила больше не писаны никем, кроме них двоих.

Егор действовал с яростью, которая была не гневом, а формой высшего освобождения. Сбросив одежду, он накинулся на Карину, словно стремясь впитать её в себя, стереть с её кожи всё чужеродное. Заменить, забить своим… Для него это было болезненное наслаждение: чувствовать под пальцами податливое, разгоряченное тело, всё еще хранившее следы другого мужчины. Его прикосновения были жесткими, почти требовательными — он вдыхал аромат чужого мужского парфюма, смешанный с её природным запахом, и запахом другого самца и это сводило его с ума, заставляя мышцы вибрировать от запредельного напряжения.

Карина была податлива, словно воск. Она принимала его с той же исступленной страстью, которую только что демонстрировала Василию, но теперь в этой страсти была добавлена нота почти сакрального трепета. Егор касался её кожи — прохладной в одних местах и пылающей в других — и чувствовал под собой влажные пятна на простынях, холодные следы недавнего соития. Это ощущение влаги, пропитывающей простыни, казалось ему клеймом, которое он должен немедленно уничтожить своим телом. Его движения были рваными, полными лихорадочной жажды обладания, и в каждом толчке, в каждом выдохе сквозило осознание: она — его, но её путь к нему пролегал через огонь, который он только что разжег собственными руками. Это было физическое преодоление их пропасти, болезненный, но очищающий акт, где Егор, сжав зубы от смеси восторга и терзающей ревности, стремился заполнить собой каждую клеточку её существа.

Когда всё закончилось, в спальне воцарилась звенящая тишина. Карина лежала, обессиленная, с закрытыми глазами, её дыхание постепенно выравнивалось. Егор не отстранился. Его ярость уступила место безграничной, почти благоговейной нежности. Он смотрел на неё — на женщину, которая была одновременно и его божеством, и его земной любовью, женщину, чью жизнь он теперь разделял не только в мыслях, но и в самой интимной плоти.

Он бережно подхватил её на руки. Карина, хрупкая и беззащитная, прильнула к нему, чувствуя себя в безопасности в его объятиях. Егор нес её в ванную комнату, как несут самый ценный и хрупкий цветок, боясь лишним движением потревожить её покой. В ванной он включил теплую воду. С величайшей осторожностью, почти с религиозным трепетом, он начал смывать с её кожи всё: следы Василия, следы их собственной бурной схватки, саму тяжесть этого вечера. Его ладони, намыленные мягким гелем, скользили по её плечам, длинной шее, по её изящному телу, бережно очищая каждый сантиметр её кожи. В этом процессе омовения не было ничего пошлого — лишь акт глубокого очищения, который превращал их обоих в нечто новое, чистое и принадлежащее только друг другу. Карина смотрела на него сквозь капли воды, и в её серых глазах отражалось абсолютное, тихое счастье.

Они едва успели выйти из ванной. Теплый пар еще клубился в воздухе, оседая влажными каплями на зеркалах, а Карина, завернутая в пушистое белое полотенце, выглядела свежей и умиротворенной. Но этот хрупкий мир был разрушен резкой, настойчивой трелью смартфона, оставленного на туалетном столике.

Карина вздохнула, подошла к телефону и взглянула на экран. Её лицо на мгновение стало серьезным, а затем она повернулась к Егору с легкой, почти смущенной улыбкой.

— Ох… кажется, ночь еще не закончена, — мягко произнесла она, убирая влажную прядь со лба. — Придется поработать на выезде. Вызывают в сауну. Клиент не из випов, но платят очень хорошие деньги, я не могу отказаться.

Она подошла ближе, положила руки ему на плечи и заглянула в глаза.

— Поможешь мне собраться?

Егор не почувствовал укола ревности. Напротив, по его венам разлилось странное, горячее тепло. Одно дело — прятаться в шкафу, и совсем другое — собственными руками готовить свою женщину для других.

Они снова оказались в гардеробной. На этот раз задача была иной: для сауны не нужны были вечерние платья. Егор, чувствуя себя личным хранителем её красоты, выбрал для неё короткое, облегающее черное платье из плотного трикотажа, которое легко снималось, и дерзкое кружевное белье, которое контрастировало с её бледной кожей. Он сам помог ей одеться: застегнул молнию на спине, подал тонкие чулки и даже помог влезть в высокие сапоги. Его движения были полны абсолютного обожания. Он собирал её на работу, зная, чем именно она будет там заниматься, и это знание пьянило его сильнее любого вина.

Когда Карина накинула накидку и взяла сумочку, она остановилась у входной двери.

— Я оставлю тебя здесь, — её серые глаза смотрели на него с ласковой властностью. — Но у меня есть условия. Наведи порядок. Собери всё постельное белье, в том числе и то… — она кивнула в сторону спальни, где простыни еще хранили следы Василия, — и забрось в стирку. И к моему возвращению приготовь завтрак. Справишься?

— Справлюсь, — выдохнул Егор, не раздумывая ни секунды.

Карина быстро поцеловала его в губы — этот поцелуй был легким, но полным благодарности — и шагнула за порог. Щелкнул замок.

Егор остался один в огромной, роскошной квартире. Он медленно прошел в спальню и посмотрел на смятую постель. Любого другого мужчину эта картина раздавила бы, уничтожила бы его эго. Но Егор стоял посреди комнаты, и его грудь тяжело вздымалась от накатившего, почти удушающего счастья.

Он больше не был лишним. Он больше не был помехой. Он стал её якорем. Пока она там, в чужих объятиях, зарабатывает деньги своей красотой, он здесь, охраняет её храм. Он стянул простыни, чувствуя, как его губы растягиваются в блаженной, полубезумной улыбке. Он будет стирать её белье. Он будет готовить ей еду. Отныне смысл его жизни заключался в том, чтобы служить этой женщине, быть её надежным тылом и покорной тенью, к которой она всегда будет возвращаться. И это добровольное рабство было для него слаще любой свободы.

Эпилог.

Карина открыла дверь своим ключом, чувствуя, как каждая мышца в теле ноет от изматывающей смены. А промежность просто отваливается. Ей и ещё двум молоденьким девушкам пришлось попотеть. Клиент был статусным, привередливым, и эта ночь — с её фальшивыми улыбками, шлепками и бесконечным притворством — вытянула из неё все силы. Она была готова рухнуть прямо в коридоре, но едва переступила порог, как городская суета, запах ночных улиц и привкус чужих касаний остались снаружи.

Внутри пахло чем-то домашним и удивительно настоящим — свежей выпечкой и крепким кофе. Она удивилась что парень уже успел сбегать в магазин. Егорка ждал ее с нетерпением. На столе, в пятне солнечного света от кухонного окна, дымилась овсянка с изюмом.

Егор ждал её. Он тут же оказался рядом, бережно помог ей снять туфли на высоком каблуке, на которых она уже едва могла стоять, и, поцеловав её в ладонь, мягко подтолкнул к ванной. — Иди, — тихо сказал он, и в его глазах, единственных во всем мире, она не видела ни тени осуждения, ни тени похоти. — Отмойся от всего этого. Завтрак ждет.

Когда она вышла, распаренная и спокойная, Егор уже расставил всё по местам. Он сел напротив, и его руки — сильные, надежные — накрыли её ладони.

— Карина, — начал он, и в его голосе не было дрожи, только спокойная уверенность. — Я хочу, чтобы ты была моей женой. Чтобы я встречал тебя вот так же утром каждый день, кормил овсянкой, варил тебе кофе и нес тебя спать, а потом, мы просыпались здесь, вместе, каждый день.

Карина замерла. Она смотрела на него, пытаясь осознать масштаб этого предложения, и вдруг в ней проснулась её привычная ироничная защитная реакция. Она улыбнулась — немного горько, немного насмешливо. — Егор, ты понимаешь, о чем просишь? — тихо спросила она. — А если завтра кто-то встретит нас на улице, ткнет в меня пальцем и тебе скажет: «А я ведь когда-то трахал твою жену»? Что ты будешь делать?

Егор не ответил сразу. Он медленно встал, зашел ей за спину, обнял за плечи и, наклонившись, поцеловал в теплую шею. Его голос прозвучал совсем близко, уверенно и почти шепотом: — Мне плевать, Карина. На них, на их слова, на их грязные воспоминания. В этом городе я один, и мне некого смущаться. У меня есть только ты, и для меня больше не существует ничего остального.

Карина почувствовала, как внутри у неё, там, где годами царил холод, что-то оттаяло. Она лукаво улыбнулась, впервые за долгое время искренне, без всяких масок. Ох младенец! Он предлагает мне стать его женой… мне проститутке со стажем…. боже! Я ведь его НЕ ЛЮБЛЮ! Хотя…какая разница главное он меня любит, а с другой стороны, вряд ли мне кто-то ещё предложит выйти замуж. Работа скоро закончится.. через пару лет меня забудут перестанут узнавать… ну и что что он беден как церковная мышь, я заработала на основное а на остальное заработает он, он ведь ещё молодой… может быть мне стоит согласится? — Ну… — протянула она, оборачиваясь к нему, — давай попробуем.

Егор замер, словно боясь поверить в услышанное. — Это значит… «да»? — переспросил он, и в этом вопросе было столько надежды, сколько не бывает у взрослых людей.

— Да, — ответила она, и этот ответ стал для неё точкой невозврата. — Да, Егор.

Он подхватил её на руки — легко, словно она ничего не весила — и закружил по комнате, в которой наконец-то поселилось счастье. А за окном начинался новый день, и мир за дверью больше не имел над ними никакой власти.

Конец.

Прислано: Наташа Самарская