Ох, уж эти пироги! Или лёгкий флирт, укрепляющий семейные отношения

судя по твоему неуёмному натиску, с меня всё равно сдерёшь. Да вот только разорвёшь её, если не догадаешься в конце концов, что снимается она… через голову. Так что придётся мне переступить через стыдливость и гордость… Видишь, какая я уступчивая, покладистая…

 — Вижу и готов проявить не меньшую… Разрешаю тебе заняться моими брюками: расстегнуть ремень и ширинку, чтобы убедиться в том, как они, в отличие от твоей юбки, сразу же окажутся на полу.

 — Нет уж, избавь меня от этого. Самому тебе это, наверно, сподручнее будет сделать.

 — Изволь! Раз, два, три, четыре, пять, — вышел зайчик погулять!..

 — О боже, да там ещё кальсоны?

 — Кальсоны? Раз, два, три, — глазки свои протри! Где они? Там же, на полу…

 — Хорошо, хорошо! Давай я пойду уберу всё это в шкаф. Подожди меня здесь.

 — Надеюсь, ты вернёшься без юбки?

 — Надейся, надейся. Только не замёрзни! Подкрепись чем-нибудь.

Немного спустя Саша возвращается на кухню. И, чтобы скрыть своё смущение, пытается вести себя, словно кафешантанная девица.

 — Ну, как ты меня находишь? — спрашивает она, остановившись в дверном проёме и потянув за шнурок электрического выключателя.

Канунников, не скрывая изумления, которое можно было принять и за восхищение, уставляется на неё, представшую перед ним в свете зажёгшейся кухонной лампы: в чёрной комбинации, оттеняющей белизну плеч и рук, в чёрных же чулках; одна рука согнута в локте с повёрнутой вверх ладонью на уровне груди, другая на бедре, чуть приподняв подол, так что можно видеть узкую белую полоску между ним и чулком. Громко вскрикнув, Леонид вскакивает со стула и кидается к ней. Но она, выключает свет и в наступившей вдруг темноте как-то неожиданно изящно и легко для её довольно полной фигуры ускользает от его объятий и направляется к своему месту за столом.

 — Садись, Лёнечка.

 — Почему ты выключила свет?

 — Знаешь, мне всё же как-то не по себе. Так что давай немного выпьем!

 — Давай! Наливаю… За дружбу и любовь!..

Выпили, закусили.

 — Может быть тебе ещё чего-то хочется? Согреть борщ?

 — Мне действительно кое-чего хочется, но не борща.

 — А чего?

 — Тебя!..

Обняв её одной рукой и приклеив к её рту свои губы, он другой рукой берёт её ладонь, возлагает к себе на колени и ведёт выше. Но едва эта ладонь касается того, что было под трусами, Саша отдёргивает её.

 — Ты чего?

 — Стыд-то какой, — то, чем мы занимаемся… Хорошо, что уже темно, и ты не видишь моего лица…

 — Твои чувства, милая, мне понятны. Именно поэтому я, ты сама видишь, не форсирую событий, не предлагаю тебе уже сию минуту, прямо тут приступить к тому, чему, надеюсь, всё же время наступит… Ведь мы же только что выпили за любовь. Не правда ли?

 — Да, но…

 — Вот именно… Учитывая это твоё «но», я не настаиваю даже на том, чтобы мы занимались предварительными, как я их называю, любовными играми и ласками не во тьме кромешной, как ты, вижу, предпочитаешь, а при ярком свете, как это я люблю делать.

 — Ты хороший, замечательный! Я вижу это. Спасибо!

Саша всем телом льнёт к нему и опять предаётся его поцелуям и ласкам. Но едва только он ещё раз кладёт её ладонь к себе на трусы, она снова её отдёргивает.

 — Но почему? — взмаливается он.

 — Стыдно же, говорю… Копаться в чужом белье… фи!

 — Так давай снимем бельё! И моё, и твоё…

 — Ты думаешь, что тогда мне станет менее стыдно? Не уверена.

 — Давай попробуем!

 — Не надо!… Умоляю!… Ведь ты же хороший!..

 — Да, покладистый, может быть, даже не в меру.

 — Нет, нет. Всё в меру, уверяю тебя!

 — Ну хорошо, тебе стыдно убедиться собственными руками, в каком я напряжённом состоянии нахожусь. А мне вот не стыдно проверить, какая у тебя температура и влажность там…

Протянув руку ей под подол комбинации и далее под трусики, Леонид начинает перебирать пальцами её срамные волоски… Так как это было уже не первое прикосновение к ним, Саша не находит нужным протестовать и сопротивляться.

 — Интересно, какого они цвета? — любопытствует он.

 — Рыжие, дурачок!… Доволен?

 — Правда? Не обманываешь?

 — Хочешь, чтобы я тебе разрешила убедиться в этом воочию?… Ну и нахал! Не дождёшься…

 — Надеюсь всё же, милая, что ты не всегда будешь так категорична… А пока позволь мне поцеловать тебя… Где твои губки?

 — Вот они, в твоём полном распоряжении…

После некоторого молчания, вызванного затяжным поцелуем, она признаётся:

 — Как это у тебя хорошо получается! Особенно, когда наши языки находят друг друга и начинают…

 — Повторим?

 — Угу!..

Пальцы его тем временем, наигравшись в волю руном на лобковом выступе, двигаются дальше. Саша инстинктивно сжимает бёдра, но тут же раздвигает их, причём гораздо шире, чем они находились прежде. И тут же ощущает, как его палец проникает во врата её плоти.

 — Ба, да там, милочка, уже довольно влажно… Трусики не жалко? Может быть, снимем их?

 — О, господи! Дались тебе эти трусики!..

 — Не трусики мне дались, а те твои губки, которые несправедливо называют срамными и приласкать которые мне как раз и мешают эти чёртовы трусики!

 — И ты думаешь, что от них так-то легко избавиться? Там целая система защиты..

 — Понятно, словно у атомного реактора… Вот пояс с подвесками, а к тем крепятся чулки…

 — Да, броня крепка…

 — Но и пальцы наши быстры. Вот уже один чулок отстёгнут, вот другой… Позволь стащить их аккуратно вниз…

 — Ну, если только, аккуратно, чтобы не порвать…

 — Вроде бы, не порвал…

 — Да, в искусстве раздевания ты делаешь несомненные успехи… Надо же, снял, не причинил боли и, кажется, не порвал… Не то, что с лифчиком и юбкой!..

 — К лифчику мы, полагаю, ещё вернёмся… А пока можно взяться и за трусики… Помоги мне, приподними одно бедро,… затем другое… Вот так… Пусть там на полу поваляются, а мы займёмся более приятными вещами… Не правда ли?

Осадчая только ещё сильнее прижимается к нему и впивается ему в губы… Внизу у неё всё заполыхало от прикосновений и трения его пальцев. Таз непроизвольно задвигался. И чем дальше, тем энергичнее. А ладонь, в третий раз настойчиво пойманная им и приведённая к его причинному место, так там и осталась. Причём пальцы её не долго остаются безучастными к такому соседству, немного погодя они довольно робко пробуют теребить через ткань трусов его напряжённую плоть, а потом осмеливаются знакомиться с нею и более детально…

Мысль, что не пора ли уже выкинуть белый флаг, приходит тут ей в голову. Но, оказывается, для того чтобы сдаться, тоже нужна смелость, а она уже вся израсходована на согласие избавиться от юбки. К тому же, о какой капитуляции может идти речь, если никаких ультиматумов до сих пор так и не последовало? И далось же ему это — «не форсировать событий»!… Пора бы уж!… Чего ждёшь ещё, дружочек?

Когда его то ли указательный, то ли безымянный палец задвигался уже в самой глубине её женского естества, Саша делает резкое движение назад, тянула Леонида за кисть руки и, освободившись от чрезмерно назойливого перста, неожиданно для самой себя предлагает:

 — Хочешь, сниму бюстгальтер?

 — Ещё бы! Но прежде неплохо бы избавиться от комбинации. Давай помогу… Так…

 — Снимай и ты свою майку.

 — Снимаю… Теперь показывай, в чём секрет.

 — Смотри, глупыш, застёжка-то спереди! — смеётся она. — Вот, видишь?

 — Погоди, погоди! — хватает он её за кисти рук, уже приготовившихся расстегнуть злосчастную застёжку. — Я сам!

Щёлк! И Леонид, взяв ладонями ставших вдруг свободными полушария, погружает в них своё лицо и покрывает их поцелуями.

Капитуляция.

Сладостная истома охватывает Сашу от затылка до кончиков пальцев на всех конечностях. Лицо пылает и становится влажным. Равно как и плоть, куда снова устремляются его пальцы. Пройдясь по срамным губам, они легко проскальзывают в прикрываемое ими отверстие, прогулявшись там вволю, возвращаются назад и, нащупав горошину клитора, принимаются усиленно тереть его. Заохав и заахав, она уже сама находит его член и, просунув ладонь под трусы, судорожно сжимает его в кулаке.

 — Что ты чувствуешь? — шепчет он ей на ухо.

 — И ты спрашиваешь?

 — Да.

 — Что, что? Концы вот-вот отдам!… Всё, с меня хватит!

Саша решительно отдёргивает его руку и поднимается со стула.

 — Пойдём, милый, в спальню.

Леонид вскакивает и, взяв её за руку, А оказавшись там, спрашивает:

 — Где тут свет зажигается?

 — Зачем? Обойдёмся без него! Зайди с той стороны кровати и помоги мне свернуть покрывало…

 — Пожалуйста… Правда, кто-то недавно решительно заявлял, что супружеская постель только для супругов…

 — Какой же ты противный!… — восклицает она, ныряя под одеяло. — Сейчас ты и будешь моим супругом… Иди же!… А то замёрзнешь… Или уже не хочешь?..

 — Хочу, но боюсь, — отвечает он, тем не менее приподнимая край одеяла и укладываясь рядом с ней.

 — Боишься? Чего же?… О, да ты никак всё ещё в трусах? Не мешают?

 — Мешают, конечно, но сейчас не будут, снимаю… Но не о том собираюсь сказать тебе… На мягкой постели, под тёплым одеялом, возбуждённый до предела… Протяни руку и убедись! Не правда ли? Так вот, в таком пограничном состоянии не успею войти в тебя, — а я, чувствуешь, вхожу! — в такую мягкую и аппетитную — как сразу (раз, два, три, четыре, пять), дабы зайчик в виде некоей струи не выбежал из меня погулять раньше положенного, вынужден выйти…

 — Зачем ты это сделал? Я же сказала, будь моим супругом!..

 — Я и хочу им стать, но хорошим, таким, чтобы и тебе доставить максимум удовольствия, чтобы ты осталась довольна мною. Однако боюсь, что здесь и на тебе, я тут же кончу… Я-то своё удовольствие получу. А ты? И придётся тебе ждать, когда я восстановлю свои силы…

 — Да что ж с вами, мужиками, делать?… Такова уж, наверно, наша бабская доля, давать вам всё, мало что получая взамен… Но мне всё равно приятна близость с тобой… Знай это,