Нереида и сатир

размазывая краску по бедру Георгия. — Мы глупые. Мы голые цветные сумасшедшие, — пела она, поджав под себя выкрашенные ноги. Краска плохо смывалась, и чумазая Киссэ плакала потом, как маленькая, оттирая синюю кожу.

Георгий ставил ее раком и распирал сзади, как варежку, а она выла, подметала волосами песок и покачивалась, закатив глаза. Он трахал ее на волнах, меж двух камней: вода укачивала, а Киссэ жмурилась и таяла в холодной соли. Голос ее охрип, огрубел, понизился, она стала рассеянной и бесстыдной; ей нравилось выпячивать гениталии для Георгия, нравилось быть голой, думать и говорить только о трахе, и даже нравилось, когда видели их трах, нравилось ощущать взгляды на тугих грудях, на мокрой вагине, подставленной Георгию, и думать о том, что она права, а их соглядатаи — нет. Они с Георгием потеряли всякий стыд, мочились и испражнялись на глазах друг у друга, как звери, и игрались половыми органами, непрерывно возбуждая себя. Георгий научил ее лизать член, научил седлать его и скользить на нем, как маховик, и Киссэ испытала восторг власти над его телом, леденящий, как волны в бухте.

Белые скалы, синее море и синее небо были с ними. Синий обволакивал все и вся, без границ и пределов, а белый вторгался в синеву, прорезая ее солнцем и остриями скал.

 — Ты во мне, как тот камень входит в море, — говорила Киссэ, стонущая под Георгием. — А я как волны. Я качаюсь, и пою, и плачу. Я волна. Аааааа! — ныла она, содрогаясь от блаженства, и скребла пальцами песок, и била пятками землю, глядя на Георгия черными сумасшедшими глазами…

***

На восьмой день она не пришла.

Ее неприход Георгий предчувствовал давно, и это предчувствие нарастало, как звон в ушах.

Когда прошел день без нее, Георгию вдруг стало холодно. Впервые за весь отдых он оделся, а потом еще обмотался накидкой, отгораживаясь от ветра и моря.

Всю ночь он просидел в накидке, слушая ветер, гудевший над бухтой. Он не знал ни фамилии, ни адреса; они с Киссэ не расспрашивали друг друга, боясь нарушить зыбкий контур своих игр. Они были древними богами, и все остальное сломало бы их игру.

К утру все затянуло тучами. Синего и белого больше не было, а было бурое, свинцовое, стальное, графитно-серое — сверху донизу, от края до края.

Проснувшийся Георгий удивился обесцвеченному миру, размял тело, сунул в воду большой палец ноги — и, поежившись, достал кроссовки и куртку.

Весь день он прождал ее на берегу, а на следующий день решил обойти остров. Настроение у него было тревожное, как ветер, неведомо откуда прилетевший на остров; в его шорохе Георгию чудилась тайна, и Георгий думал о том, что у него разыгрались нервы, как у алкоголика.

Весь островок состоял из скал, миртовых рощ, руин, белых селений, двух десятков пансионатов и большого отеля с аквапарком, занимавшего восточный берег. В пансионатах никто и не слыхивал о Киссэ; бородатые рыбаки, жившие в селениях, не понимали ни слова по-английски — или делали вид, что не понимают; за купюры, добытые Георгием из кошелька, ему было предложено домашнее вино, сушеная рыба, сомнительного вида древности и накрашенные девицы, не напоминавшие Киссэ даже, если смотреть на них сквозь стакан с мохито.

Георгий удивлялся про себя, что никто на острове не похож на Киссэ: здесь прижился совсем другой тип, грубоватый, характерно-южный, носатый и коренастый. В отель Георгия не пустили, да он и никак не связывал Киссэ с лощеными любителями элитного отдыха.

Промаявшись весь день, Георгий вернулся к палатке. Два дня, оставшиеся до самолета, он просидел на берегу, вглядываясь в свинцовое море. Ему не хотелось ни есть, ни спать, и он делал то и другое на автопилоте, подчиняясь телу. Ветер крепчал, и вместе с ним крепчала тревога Георгия. Ему казалось, что ветер говорит ему что-то, и нужно только понять, что именно.

***

Вернувшись в Питер, Георгий продолжил полуавтоматическое существование: ходил на работу, ел, пил, договаривался без малейшего желания или увлечения, а только потому, что так надо.

Внутри он хранил клочок синевы, постепенно отходящей в никуда. Ничто больше не трогало его, и смысл жизни уместился весь, с головой и потрохами, в воспоминания о Киссэ, о ее черных глазах и маленьких губах, красных, как водоросли.

Георгий изменился: стал дрожать и сутулиться, взгляд его стал вялым, жесты — неуклюжими, будто он двигался в искаженном пространстве. Единственное, что занимало его — мифы Древней Греции, которые он принялся внимательно изучать по возвращении домой. Его преследовала странная мысль, и не мысль даже, а тень мысли, догадка, которую он не решался додумать до конца.

Это было смешно и, кроме смеха, пахло бредом на нервной почве, в чем Георгий прекрасно отдавал себе отчет. Но тень догадки, засев в нем, бередила душу, и он понемногу поддавался ей, оправдываясь перед самим собой: «если там мы играли в ту игру — отчего не поиграть здесь в эту?» «Я просто изучаю древние мифы», говорил он себе, — «в конце концов, когда-то это было признаком культуры. Отчего бы мне не стать культурнее?», убеждал он себя — и продолжал искать то, что боялся додумать до конца.

И однажды нашел.

Это было так безусловно-очевидно, что хитрить уже было нельзя.

Георгий

не сразу принял то, что нашел. Ему снова чудилось зябкое дыхание берегового ветра, и снова хотелось закутаться в накидку. Он зажмурился, глубоко вздохнул, открыл глаза — и перечитал три абзаца, найденные в старой книжке:

«… Кого только не разили стрелы коварнаго Эрота! Во время оно черноокая Киссе, одна из ста дочерей морского старца Нерея и океаниды Дориды, полюбила сатира Горгоса, живущаго в прибрежной скале. Под забавною внешностию сатира узрела она трепетное, верное сердце. Недолго длилось их счастие: семь дней грозный старец Нерей пребывал в неведении, а на восьмой прогневался лютым гневом и заточил нежную Киссе в глубоких пучинах Океана, заковав ея в золотыя кандалы.

Вспенилось винноцветное море, покрылось небо грозовыми тучами: натура и все ея стихии возрыдали с прекрасною Киссе, лившей слезы в горьком заточении. Понял Горгос знаки натуры, великою скорбию преисполнился и устремился в изгнание, желая исцелить раны, нанесенныя Эротом.

Однажды в странствиях своих явился он к жертвеннику Борея и воззвал к быстрокрылому богу: «О Борей, парящий всюду, вольный, могучий бог! Известно ли тебе, где прекрасная Киссе?» Сжалился бог севернаго ветра и явился ему, и сказал: «Горе тебе, о сатир! Киссе томится в пучинах Океана, куда не попасть ни мне, ни тебе». «Можно ли умилостивить Нерея?». «Можно. Но для того ты должен пройти испытания». «Какия же?». «Вначале ты должен принести ему в жертву все, что имеешь». «Хей»! вскричал сатир и устре…»

Это были «Древнiя Греческiя Сказанiя, изложенныя Архилохомъ Скифскимъ и перезсказанныя Русскаму Читателю для просвещенiя Души и забавы Ума Епифанiемъ Болховитиновымъ, СПб, в Вольной Типографiи Вейбрехта, 1818 года». Далее было аккуратно оборвано: из развязки древней легенды кто-то скрутил козью ножку.

«И устре», повторял Георгий, глядя в одну точку. «Все, что имеешь, значит?»

Перед ним стоял выбор между логикой и безумием. В безумии, однако, была своя логика, и она казалась Георгию убедительней логики обычной. Поэтому никакого выбора у Георгия, по сути, не было.

В тот же день Георгий обналичил все свои счета. Затем он разместил в сети объявления — и в считанные дни распродал все ценные вещи. При нем осталась пустая квартира с ноутбуком, всяким мотлохом, не подлежащим продаже, и дорожной сумкой, набитой одеждой и купюрами.

В решающий день он ощутил озноб, заливавший его стремительно, как холодная вода. Ему стало страшно, и он решил напиться в стельку. Георгий никогда не напивался, но сегодня ему нужно было только перебраться на ту сторону Морской набережной, пройти к берегу и сбросить сумку в Финский залив. Для этого требовался какой-то минимум трезвости; Георгий не боялся растратить его, и к ночи огни фонарей плясали в его глазах лихими светлячками.

«Сатиру полагается быть пьяным», думал он, не замечая, что горланит эту фразу на потеху публике. Мутный омут, в который он летел, спустив тормоза, был уже близко, и Георгий азартно радовался черноте, ждущей его. «Прими мою жертву, прему-у-у-удрый старец», горланил он нараспев; «все, что имею!», орал он на всю набережную, — «все, все, ВСЕЕЕЕ!!! — хрипел он, швяряя сумку в волны — и, не удержав равновесие, полетел туда вслед за ней.

Последнее, что он помнил — зигзаг фонарей, отпечатавшийся на сетчатке, как на фото с плохой выдержкой.

… Очнулся он невесть где. Его колотил озноб, жестокий, как отбойный молоток. За стеной слышалась чья-то перебранка. «Откуда я знал, что у него малярия?» — разобрал Геогрий. И еще: «Почему в этом ебанутом вытрезвителе, блядь, нет хотя бы медсестры?…»

… Второй раз он очнулся уже в больнице, которую сразу же опознал: антураж постсоветской палаты нельзя было спутать ни с чем. В палате никого не было. Рядом с ним на полу лежала его сумка. Задрожав, Георгий нагнулся к ней…

Все ее содержимое было на месте: влажная, свалявшаяся одежда и кулек с купюрами, почти не намокший. Только с одной стороны сквозь маленькую дырку просочилась вода, и на бумаге, в которую была обернута пачка, Григорий увидел кляксу расплывшихся чернил. В ее завихрениях угадывался профиль бородатого старика.

«Старец Нерей приложил печать», горько думал Георгий.

Ему было лучше: пьянь выветрилась, озноба не было, и он видел всю историю последних своих дней ясно, без миражей и тумана. Колоссальный идиотизм ее не будил в нем ни стыда, ни злости: его мозг напоминал белый лист бумаги, чистый и холодный, и все в нем было ясно и стерильно, как в больничной палате.

***

С той же стерильностью внутри он покинул больницу и отправился домой, в пустую квартиру.

Когда были сделаны все скучные дела и нужно было чем-то занять себя, Георгий сел за ноутбук. Он не знал, что ему интересно, и поэтому автоматически отправил последний поисковый запрос — «Киссэ».

Неделю назад он страстно искал все, что могло быть связано с этим словом, и Яндекс выдавал ему лишь «кисс ми бэби»…