ДВЕ СТОРОНЫ ОДНОЙ МЕДАЛИ

Я просто слушаю, — сказал он.

Лида медленно кивнула. Ей это не понравилось — терять контроль. Но она уже знала, что захочет этого снова.

Марина. Первая ночь.

Марина узнала о связи Лиды и Серёжи случайно — увидела его кроссовки у Лидиной двери в семь утра. Сердце кольнуло, но Марина была женщиной хитрой. Она не стала устраивать сцен. Вместо этого она подстерегла Серёжу в лифте через два дня, когда он возвращался с работы.

Лифт — маленькая, зеркальная кабинка. Марина нажала кнопку «стоп», и кабина замерла между этажами. Серёжа удивлённо обернулся, и в этот момент она прижала его к зеркальной стене всей своей мягкой, податливой грудью.

— Ты думал, я ничего не знаю? — прошептала она ему в ухо, и горячее дыхание обожгло кожу. — Глупый мальчик.

Её бедро вжалось в его пах, и она почувствовала, как он мгновенно затвердел. Марина улыбнулась — медленно, хищно. Она взяла его руку и положила себе на грудь, поверх тонкого свитера, и начала водить ею кругами, пока он не начал дышать чаще.

— А теперь ты пойдёшь ко мне, — сказала она, разблокируя лифт. — И будешь делать всё, что я скажу.

У неё в квартире было темно, горели только свечи. Марина раздела его сама — медленно, смакуя каждое мгновение. Она не позволяла ему ничего трогать. Сначала она заставила его стоять перед ней на коленях, пока она пила красное вино из бокала, покусывая губы. Она провела пальцем по его губам, обмакнутым в вино, и сказала:

— Слижи.

Он лизнул. Она взяла его за волосы, откинула его голову назад и поцеловала — глубоко, влажно, с языком, оставляя следы вина у него на подбородке. Потом она достала шёлковый шарф и связала ему руки за спиной.

— Так безопаснее, — усмехнулась она, усаживая его на край кровати. — Ты можешь быть грубым. А я не люблю, когда меня не слушаются.

Марина села на него верхом, не впуская внутрь, а просто скользя по нему. Медленно, мучительно медленно, она тёрлась о его член влажной, горячей плотью, позволяя ему чувствовать жар, но не давая войти. Он задыхался. Она видела, как он сжимает кулаки за спиной. Но внутри неё — внутри нарастало глухое неудовлетворение. Она чувствовала его твёрдость, жар, движение, но её собственное тело оставалось холодным, неразбуженным.

— Не то, — выдохнула она и вдруг развернулась, ложась на спину и разводя ноги.

— Лижи меня, — приказала она, и это прозвучало почти как мольба. — Лижи, иначе я не смогу…

Он взял на себя инициативу — мёртвая хватка и терпение, с которым он начал. Марина закрыла глаза и откинулась на подушки. Сначала он просто водил языком по её складочкам, изучая, пробуя. Потом он нашёл её клитор — тот самый бугорок, который так редко давал ей полное удовлетворение, — и начал работать с ним. Короткие, быстрые нажатия кончиком языка сменялись долгим, глубоким лизанием от входа до самого верха. Он то втягивал её в рот, то выпускал, заставляя её тело изгибаться в ответ.

— Да… — выдохнула Марина, разрывая шарф своими руками и вцепляясь в его волосы. — Не останавливайся.

Её бёдра начали двигаться сами — она терлась о его лицо, о его язык, и ей было уже всё равно, как это выглядит. Оргазм нарастал медленно, мощно, как прилив, и когда он накрыл её, она вскрикнула, выгнулась дугой и замерла, чувствуя, как по ногам разливается тепло. Он не остановился — продолжал, пока последние спазмы не затихли.

— Боже, — прошептала она, когда смогла говорить. — Боже.

Серёжа поднял голову, мокрый с подбородка до бровей, и Марина вдруг поняла, что теперь она не сможет от него отказаться. Никогда.

Игра продолжается.

Так и повелось. Понедельник, среда, пятница — Лида. Вторник, четверг, суббота — Марина. Воскресенье было его выходным, но обычно заканчивалось тем, что один из них «случайно» сталкивался с ним в коридоре и утаскивала к себе.

У Лиды это выглядело по-царски. Она встречала его в чёрном кружевном пеньюаре, её волосы рассыпались по плечам. Она заставляла его раздевать себя медленно, пуговица за пуговицей, и каждое движение её бёдер было приказом. Но главным наказанием, главной наградой и единственной причиной, по которой она терпела его беготню туда-сюда, был его язык.

— На колени, — приказывала она, садясь на край стула и разводя ноги. — И не вздумай останавливаться, пока я не скажу.

И он падал на колени, брал её бёдра в ладони и начинал. Сначала Лида пыталась контролировать процесс — говорила «быстрее», «медленнее», «сильнее». Но через несколько минут она замолкала, потому что не могла выговорить ни слова. Он знал, где нажимать, где проводить, когда ввести внутрь язык, а когда — остановиться и поцеловать внутреннюю сторону бедра, заставляя её дрожать от ожидания.

Она кончала всегда с криком. Громко, на всю квартиру, вцепившись в его волосы и прижимая его к себе с такой силой, будто хотела задушить. После этого она давала ему несколько минут отдыха — позволяла войти в себя, двигаться, даже кончить. Но это был лишь бонус, довесок. Главное, что её держало, — тот момент, когда она сидела на нём, а он был внизу, работал языком и смотрел на неё снизу вверх с этим его глупым, преданным взглядом.

У Марины — иначе. Свечи, полумрак, шёлк. Она любила связывать его, надевать на него повязку на глаза, чтобы он чувствовал только прикосновения. Но в главном она была солидарна с Лидой: она не кончала ни от чего, кроме его рта.

Марина любила медленно. Бесконечно медленно. Она укладывала его на спину, садилась ему на лицо и позволяла ему работать — сначала языком, потом губами, потом снова языком. Она направляла его, но не словами, а движениями бёдер — наклоняясь вперёд, когда хотела большего давления, откидываясь назад, когда ей нужна была глубина.

— Тише, — шептала она, когда он слишком ускорялся. — Не торопись. Я хочу чувствовать каждое движение.

И он сбавлял темп. Сводил её с ума своей размеренностью. Пока она не начинала дрожать, не сжимала его голову коленями, не выгибалась и не замирала с открытым ртом — беззвучно, потому что кричать она не умела. Только тихий, долгий стон.

— Мой хороший, — выдыхала она, падая рядом и поглаживая его по голове, пока он облизывал её с лица. — Мой.

Они знали друг о друге. Они чувствовали друг друга через него — Лида слышала приглушённые стоны Марины через стену, Марина угадывала по его уставшим, счастливым глазам, что он только что вылизал Лиду до полного изнеможения. Но они молчали.

Утро перед отъездом.

За день до отъезда у него были обе. Не сговариваясь — просто так вышло.

Сначала Лида. Она взяла его жестко, почти грубо — прижала к стенке, разделась сама и заставила его опуститься на колени.

— Ты уезжаешь, — сказала она, сжимая его волосы в кулаке. — Значит, сегодня ты сделаешь это так, чтобы я запомнила навсегда.

Она села на него, не на стул, а на его лицо, и начала двигаться. Быстро, жадно, почти яростно. Он едва успевал дышать — её бёдра сжимали его голову, и она кончила дважды, прежде чем позволить ему подняться.

— Я никогда не забуду этот язык, — прошептала она, глядя ему в глаза.

Он ушёл от неё, шатаясь, и через час его перехватила Марина.

Она встретила его в шёлковом халате, с повязкой в руках.

— Надевай, — сказала она, и он подчинился. Она завязала ему глаза, уложила на пол, на мягкий ковёр, и села на него сверху.

— Ты не увидишь меня, — прошептала она. — Только почувствуешь.

Она водила его лицом по своему телу — от шеи к груди, от груди к животу, ниже, к тому месту, где она уже была мокрой и жаркой.

— Ты помнишь, как это делается? — спросила она, и когда он начал, она выдохнула: — Да… вот так.

Она не торопилась. Она наслаждалась каждым движением, каждым нажатием его языка, доводя себя до дрожи. Когда она кончила, она не встала — осталась сидеть на нём, гладя его по волосам.

— Запомни, — сказала она тихо. — Ты мой. Ты всегда будешь моим.

Финал. В самолёте.

Лида сидела в аэропорту Домодедово с маленькой спортивной сумкой. Она не знала немецкого, у неё не было визы, и она даже не была уверена, что у Серёжи есть новая девушка. Но она просто должна была увидеть его. Схватить за шиворот и привезти обратно. Или остаться там. Она купила билет в один конец.

Регистрация. Лида стоит в очереди и вдруг слышит сзади знакомый, низкий голос:

— Лида, ты ли это?

Обернувшись, она встретилась взглядом с Мариной. У той в руках была точно такая же сумка и билет в тот же самый рейс.

На мгновение повисла ледяная, колючая тишина. Женщины смотрели друг на друга не как соперницы, а как в зеркало.

— Куда ж ты без меня, — тихо сказала Марина, и в её голосе не было злости. Была усталая нежность. — Ты же забудешь там про визу и потеряешься.

— А ты, значит, решила, что справишься лучше? — усмехнулась Лида, но в глазах её блеснули слёзы.

Марина шагнула вперёд. Она положила свою пухлую ладонь на плечо Лиды, слегка сжимая его — жест, который был одновременно и вызовом, и примирением.

— Справимся мы, — поправила Марина. — Слышишь? Мы. От нас он теперь никуда не денется. Вдвоём.

Лида молча кивнула. Она взяла Марину под руку, и они двинулись к выходу на посадку — две пышные, властные женщины, которые отказывались проигрывать. Теперь у них была общая цель, общий мужчина и новое правило: делиться поровну. Всегда.

В самолёте, когда стюардесса спросила, какие места они предпочитают, Лида повернулась к Марине и, глядя на неё с лёгкой полуулыбкой, сказала:

— Главное, чтобы он нас ждал. А если нет… Мы его найдём. Я держу за шею, ты — за…

— Не договаривай, — перебила Марина, улыбнувшись в ответ. — Я знаю, что делать.

Самолёт взлетел, унося двух соперниц, которые только что заключили самый странный и крепкий союз в своей жизни. Впереди была чужая страна, неизвестность и один растерянный, счастливый мужчина, который даже не подозревал, что его тихое бегство обернётся двойным десантом.

Их объединяло то, о чём они никогда не говорили вслух, но что знали обе: ни один мужчина в мире не умел так обращаться с языком, как Серёжа. И они не собирались отдавать его никому — даже друг другу. Теперь они будут делить его по-новому. Возможно, даже вместе. Но это уже совсем другая история.

Прислано: Конон