Вертикаль унижения

сомнамбула, делает шаг к Саше. Её лицо искажено смесью стыда и невыносимого давления внизу живота. Она стоит над Сашей, раздвигая ноги. Тонкая ткань её шортов натягивается.

Оксана помогает дочери. Она с силой тянет вниз шорты и бельё Лизы, обнажая бледные бедра и треугольник волос. Лиза вздрагивает от прикосновения холодного воздуха к коже, но не сопротивляется. Она шагает ближе, пока её ноги не оказываются по обе стороны от головы Саши.

— Садись, как на стульчик, — командует Оксана. — Полностью

Лиза медленно опускается. Её колени сгибаются, и она опускает свой вес вниз. Бёдра касаются плеч Саши. Лиза находит опору, ставит ноги на колени Саши, плотно прижимая их к полу, фиксируя девушку в этой позе. Саша вздрагивает под этой тяжестью, её руки дрожат, но она держит вес, не давая голове упасть.

Лиза опускается ниже, и её промежность касается лица Саши. Тёплая, влажная плоть прижимается к открытым губам. Нос Саши упирается в лобковую кость Лизы, подбородок — в область ануса. Лиза усаживается окончательно, полностью закрывая лицо Саши собой. Она сидит на ней уверенно, как на удобном кресле, перенося центр тяжести на голову девушки под собой.

Саша издает глухой звук, который заглушается плотью Лизы. Её дыхание сбивается, воздух поступает с трудом, пропитываясь резким, кислым запахом возбуждённой и испуганной женщины. Мир для Саши сужается до темноты под телом Лизы, до ощущения тепла и веса, давящего на череп.

Оксана стоит сбоку, скрестив руки на груди. Её глаза блестят, наблюдая за этой картиной. Она видит, как дрожит Саша, как напряжены мышцы Лизы, как неестественно эта сцена выглядит в тусклом свете аварийной лампы

Варя отшатнулась к стене лифта. Её лицо бледное, губы сжаты до синевы. Она смотрит на дочь, чей лицо скрыто под чужим задом, чьи руки упираются в грязный пол. Желудок Вари сжимается от тошноты, от осознания того, во что превратилась её дочь, что она делает, что с ней делают. Это омерзительно, это противоестественно, но она стоит молча, прижавшись к холодным перилам, не в силах вымолвить ни слова.

Лиза сидит неподвижно, тяжело дыша. Её мышцы живота сокращаются. Она чувствует, как мочевой пузырь давит, требуя выхода. Она готова писать. Вся её внутренняя борьба подавлена физической необходимостью и присутствием матери, которая смотрит на неё с ожиданием. Она расслабляет сфинктер, чувствуя, как горячий струя готова хлынуть вниз, прямо в открытый рот Саши.

Варя и Оксана наблюдают за этим. Варе это омерзительно до глубины души, она закрывает глаза на секунду, надеясь проснуться, но открывает их снова, видя ту же картину. Оксану же это очень заводит. Её дыхание учащается, щёки заливаются румянцем. Она видит не просто акт физиологии, а акт полного подчинения, унижения одной девушки ради комфорта другой, и власть, которую она держит в руках, заставляя это происходить.

Лиза подаётся вперёд, вдавливая бёдра в лицо Саши, и медленно, упрямо ёрзает — туда-сюда, туда-сюда — размазывая жаркую влажность по её рту и подбородку. Промежность ложится плотнее, тяжестью и мягкостью накрывая раскрытые губы Саши, и Саша открывает рот ещё шире, до хруста в челюсти, до натяжения уголков губ, и обхватывает ртом киску Лизы целиком — губы смыкаются кольцом, прижимаются, как присоски, и между ними не остаётся зазора, ни щёлочки, ни прохода для воздуха. Только плоть к плоти. Лиза чувствует это присасывание — горячее, влажное, вибрирующее от сдавленного дыхания Саши — и её пальцы впиваются в собственные колени, ногти оставляют белые следы на коже.

Саша открывает глаза.

Лиза тоже открывает.

Их взгляды встречаются — сверху вниз и снизу вверх — в тусклом дрожащем свете аварийной лампы. Глаза Лизы мокрые, воспалённые, зрачки расширены до предела, и в них плещется что-то, чему она не может дать имя — не стыд, не страх, что-то жадное и обнажённое. Саша смотрит на неё снизу, и её взгляд — тёмный, неподвижный, с приопущенными веками — держит Лизу, как крючок держит рыбу. Лиза не отводит глаз. Не может. Не хочет. Её дыхание рвётся толчками, грудь ходит под рубашкой, и она ёрзает снова — уже не для позы, а потому что не может не двигаться, потому что присасывающий рот Саши тянет из неё что-то глубже, чем мочу.

И тогда сфинктер Лизы разжимается.

Первая струя ударяет резко, с силой — тонкая, горячая, бьёт в нёбо, стекает по корню языка, заполняет горло Саши. Саша дёргается — рефлекторно, всем телом — но Лиза прижимается сильнее, бёдрами вжимаясь в её лицо, и руки Лизы скользят назад, хватая Сашу за затылок, прижимая её голову к себе, не давая отстраниться. Вторая струя идёт гуще, ровнее, тёплая солоноватая жидкость заливает рот Саши, и Саша глотает — судорожно, с видимым усилием, кадык дёргается вверх-вниз, вверх-вниз. Горло работает. Она пьёт.

Лиза смотрит ей в глаза и видит, как веки Саши подрагивают, как ноздри раздуваются, пытаясь втянуть воздух мимо забитого рта, как пальцы Саши впиваются в мокрый пол лифта, скользя по металлу. Струя не ослабевает — Лиза терпела так долго, что мочевой пузырь опорожняется с напором, с силой, с облегчением, от которого у Лизы подкашиваются ноги и вырывается тихий, тонкий стон — не от стыда, а от физиологического выброса, от давления, от того, как горячая жидкость проходит через неё и уходит в чужое горло. Саша глотает снова. И снова. Щёки её надуваются и опадают. Губы, сомкнутые вокруг киски Лизы, белеют от напряжения, но не размыкаются — ни на миллиметр.

Варя стоит у стены, прижавшись спиной к холодному металлу. Её руки сжаты в кулаки, серебряный крестик впивается в ладонь. Она смотрит — не может не смотреть — на то, как лицо её дочери скрыто под чужими бёдрами, как горло Саши работает, глотая, глотая, глотая, и по её щекам текут слёзы, но она не издаёт ни звука, только губы шевелятся, складывая слова молитвы, которая не складывается. Аварийная лампа мигает, и в её рваном свете Варя видит — или ей кажется, что видит — как по подбородку Саши стекает тонкая прозрачная струйка, утечка, которую не успевает перехватить сжатый рот. Саша давится, но не отстраняется.

Оксана стоит в стороне, скрестив руки на груди, и её дыхание учащается с каждым глотком, который делает Саша. Она не отрывает взгляда от места соединения — от бёдер её дочери, от губ Саши, от того, как мышцы Лизы расслабляются по мере опустошения, как её тело обмякает, оседает, и последний ручеёк становится слабым, прерывистым. Лиза выдыхает — длинно, дрожаще — и её пальцы разжимаются на затылке Саши. Саша не двигается. Её рот всё ещё сомкнут вокруг киски Лизы, и она смотрит вверх — на Лизу, в её глаза, и Лиза смотрит вниз, и между ними проходит что-то, чему нет названия в этом лифте, в этой жаре, в этом запахе аммиака и пота.

Струя иссякает. Последние капли. Саша глотает в последний раз — медленно, с видимым усилием — и её губы разжимаются, оставляя мокрый след на коже Лизы. Она опускает голову, кашляет — сухо, хрипло — и вытирает рот тыльной стороной ладони. Лиза поднимается на непослушных ногах, её колени дрожат, и она отступает на шаг, натягивая шорты мокрыми пальцами.

Тишина в лифте — не тишина, а отсутствие струи, пауза между ударами сердца.

Оксана делает шаг вперёд. Её взгляд — прищуренный, блестящий — скользит по лицу Саши: по мокрым губам, по влажному подбородку, по раздутым ноздрям. Она проводит языком по нижней губе — медленно, как пробуя вкус, которого ещё нет. Потом наклоняется к уху Лизы и говорит тихо, но в тишине лифта каждое слово слышно отчётливо:

«У меня тоже живот болит, Лизонька. Я тоже хочу писать».

Лиза поворачивает голову, глядя на мать. Варя вздрагивает у стены. Саша, всё ещё стоящая на четвереньках, поднимает лицо — мокрое, покрасневшее, с прилипшими к вискам волосами — и смотрит на Оксану. Оксана встречает её взгляд и не моргает. Её пальцы расправляют подол цветастого платья, и она переступает с ноги на ногу — лёгкое, почти незаметное движение, но в нём читается всё: и давление в низу живота, и ожидание, и голод, который не имеет ничего общего с жаждой.

Прислано: МidnightNаrrаtоr