Три цвета жизни

Ради тебя я прорвался тогда в Боброполь, вступил в добровольческий батальон… Это все ради тебя, ради твоей памяти… Я хотел отомстить за тебя, понимаешь? И вдруг — ты жива. Ты…

Шмыга замолчал.

Молчала и Лю.

Фонарь светил в ночь золотым пучком, и в нем плавали искорки влаги…

— Ты седая или покрасилась? — спросил Шмыга.

— Седая.

Лю снова замолкла. Потом продолжила:

— Как начали отрастать — оказалось, что седые. Розовое я остригла нахрен…

Они опять замолчали.

Потом Лю сняла автомат, бережно, как ребенка, положила его на асфальт и подошла вплотную к Шмыге.

— А сейчас они у тебя золотые, — сказал он ей.

— Золотые? Почему?

— Фонарь… А на волосах у тебя капельки… Светятся…

Осторожно, будто боялся обжечься, он провел рукой по ее волосам.

Лю стояла, не шелохнувшись.

Потом начала тихо всхлипывать.

Шмыга гладил ее по голове, а она плакала все громче, клонясь к нему.

Вскоре они целовались, намертво всосавшись друг в друга ртами, как пиявки. Туман окутал их золотой шалью, мерцавшей в фонарном луче.

Потом Шмыга, задыхаясь, стал сдергивать мокрые брюки с Лю и с себя. Она неуклюже помогала ему…

— Аааай! Больно…

— Что это?

На бедре у нее темнел то ли шрам, то ли кровоподтек размером с блюдце.

— Татуировка была… Великого Ослана. Соскребли пемзой… я орала, а они скребли…

— Тебя насиловали?

— Не хочу об этом…

Шмыга долго целовал ей бедра и живот. Потом с энного раза проник в нее, и они снова выпрямились, раскачиваясь в тумане, будто танцевали медляк.

— Не знала, что можно трахаться вот так… не трахаясь…

Она уже не плакала. Шмыга сопел и слизывал с ее лица золотые капельки — то ли дождя, то ли слез…

Их так и не нашли, хоть и объявили в розыск.