Поликлиника на курьих ножках

не тронет нас. Мама у тебя сильная. Маму просто захватили врасплох. Точнее, чуть было не захватили. Если бы не… Спасибо, спасибо вам! — она положила руки Гене на плечи и неожиданно поцеловала его прямо в губы.

Поцелуй был таким благодарным и горячим, что Гена зашатался.

 — А я и не боялся вообще, — ответил Иваська перепуганным басом. — Мам, а это что, та самая Баба-Яга была? Которая в сказке?



 — Нет. Другая. Моложе и намнооооого злей… На, — протянула она Гене крокодильчика. — Спрячь и не показывай никому.



 — Мам, а мам! Слушай, мам! А по-моему, его шансы уже повысились. А? — затараторил Иваська, глядя на обалдевшего Гену.



 — Шансы? — Девушка улыбнулась и оценивающе осмотрела Гену. — Пожалуй… Пожалуй, да. Безусловно да! Ты, конечно, не красавец… но мы это исправим, — говорила она, глядя на него сквозь свои невероятные ресницы. — Это неважно. Это ерунда. Главное, что наконец-то я встретила настоящ… Эээ, а ты-то чего умничаешь? — спохватилась она, глянув на Иваську.



 — А что я? я ничего, — бормотал Иваська.

Босоногая незнакомка снова была совершенно серьезна. Гена не знал, что и думать. Она смотрела на него так, как умеют смотреть только красавицы, и внутри у него сладко заныло…

 — Идем, — сказала она ему, когда они вышли из поликлиники.



 — Куда?



 — Ко мне. Погоди-ка… — она встала лицом к Гене, заглянула ему в глаза, вогнав в него струю невидимого тока, затем провела мягкими руками по его щекам, плечам, бокам, бедрам, будто окутав Гену сладким коконом, и сомкнула их у него между ног.

По телу Гены разлилось истомное тепло, как в детстве по утрам…

 — Кто ты? — спросил он хриплым голосом.



 — Забава, — ответила девушка, глядя Гене в глаза и не убирая рук с его гениталий.



 — Как это? Почему «забава»?



 — Так. Просто Забава. Это мое имя. А ты Гена, верно? — ответила Забава. Пойдем, Гена. Ты был прав. Я даже благодарна Бабе-Яге… Пойдем.

***

Гена до последнего не верил в то, что все складывается именно так.

Но Забава, введя его к себе домой, сказала Иваське: «Сынуль, иди на кухню, ладно? Там курица, овсянка… в общем, разберешься, да? а потом ложись спать, не жди меня», — завела Гену за руку в комнату, прикрыла дверь — и повернулась к нему.

Гена почувствовал, как сладкий холод спирает ему дыхание, подбираясь под дых…

 — Ну?… — спросила Забава и медленно подошла к Гене. — Ну? — мурлыкнула она, глядя ему в глаза. — Ты же этого хотел? Верно? — шептала она, обвивая руками его шею.

Ее губы легко и горячо щекотали ему лицо, всасываясь в щеки и в рот, и обмякший Гена ухнул куда-то в радужную яму, как перед обмороком. — Вот я. Вот я вся. Бери меня, делай со мной, что хочешь, — хрипло подвывала она, кусаясь от желания.

Большое ее тело дрожало и липло к Гене, и тот, прочувствовав наконец свое счастье, впился в ее плоть, пружинящую под синим шелком.

 — Ууууоо! — выла Забава. — Уыыыы! — урчала она медведицей. — Сними его с меня! Сними!

Синее платье полетело на пол вместе с трусами. Обалдевший Гена хотел обхватить, заглотить, вылизать в усмерть розовое изобилие, раскрытое перед ним, — но Забава уже стояла на четвереньках и шептала ему:

 — У меня так долго не было этого… Пять лет… Вот, — она выпячивала бедра, распахнутые настежь, — вот! Скорей, скорей, — ныла она, нетерпеливо тряся грудями, и Гена понял: все будет без сантиментов и запретов, быстро, жестко и горячо.

Он ткнулся в липкие складки, раскрытые, как сердцевина хищного цветка — и сразу вплыл в Забаву по самые яйца.

 — Ооооооу! Давай, давай! Пожаааалуйста!… — Она торопила Гену, подаваясь навстречу ему, и жмурилась от кайфа и стыда, а он шуровал в ней, сразу отпустив все тормоза, и вталкивался, вламывался в нее взахлеб, не успевая осознать, что делает. Он имел ее, как зверя — а ей все было мало, мало, и она кричала:



 — Трогай! Трогай там! Сильней! — и выпячивала срамоту, надетую на его член, и Гена трогал, мял и месил горячие складки обеими руками, всаживаясь в Забаву до глубинного мяса, и чувствовал, что член его вдвое тверже и длинней обычного…

Такого бешеного секса у него еще не было. Он въезжал в нее, как таран, и рычал от желания, — но ей было мало, мало, и она умоляла его, срываясь на визг — «сильней, сильней… СИЛЬНЕЕЕЕЕЕЕЕЙ!!!…» — и капала соками на пол, и зверски кончала под ним, содрогаясь от рыданий, и скребла пол, как подыхающая кошка… В глазах у Гены плясала кляксой ее грива, ходившая ходуном. Предчувствуя выплеск семени, он с хрипом сжал ее бедра, пытаясь выйти из них…

 — Нет, не… не выходиииии!… — ныла Забава, изнемогая в жестоком оргазме. — Со мной можно не… Не… вых… — плакала она басом и сжимала Генин член, не выпуская его из себя.

Плотность ее вагины была невыносима, и Гена мучительно лопнул в Забаве, вдавливаясь в нее пахом и царапая ей спину. Он заливал ее сладким кипятком, выплескивался

в нее свободной, горячей рекой и думал — «как хорошо… хорошо… и как быстро. Жаль, что быстро… Жаль, что сейчас будет уже все… Ааааааа…»

 — Ааааааа! — хрипел он. — Жаль, что… Так… Быстро…



 — Ничего. Это… это… аааааа! Не могу гов… говорить… Ооооуу!… Уффф!… Ну вот… вот! А? — она виновато улыбнулась Гене. — Я сейчас упаду… Это… это еще не все, Гена. Это только начало.



 — Думаешь… думаешь, я секс-гигант?



 — Иди сюда. Иди ко мне!

Она улыбалась ему, и выхолощенный Гена прилез к ней, в розовый рай ее тела, и зарылся ей в груди, рискуя задохнуться, — а она гладила его и оправдывалась:



 — Ты, наверно, думаешь, что я такая… Что я развратная… Я терпела пять лет! Умирала, но терпела. А сейчас мне нужно много, много… За все эти годы.



 — Муфему я? («почему я») — донеслось из-под нее.



 — Потому что… Ты сам знаешь, почему. Я ведь не могу кому попало… Все, кто встречался — не мужики, а трава. ЭТО должен был сделать Он. Настоящий. И Он делает ЭТО. Сейчас. Ну-ка…

Она присосалась жадным поцелуем к его шее. Гена подполз выше, дал ей губы, — и минуту спустя они уже катались по полу, сцепившись в яростном засосе, а через две он уже был в ней — и снова долбил ее, удивляясь своей силе.

Стонущая Забава ласкалась нетерпеливо, почти умоляюще; она просила, требовала ласки, как голодная кошка, и Гена терял рассудок, отвечая на ее нервные покусывания и подлизывания. Он скакал на ней, лизал ей лицо и сдавливал ей огромные ее груди, подлетавшие, как колобки:



 — Какие они… у тебя…



 — Иваську кормила… до пяти лет почти… вот и выросли… раньше маленькие были… аааа… — стонала Забава, будто оправдываясь перед ним. — Сильней, сильней, пожаааалуйста! Не жалей меня…



 — Ты снова кончишь?



 — Даа… Даааааа… ДАААААААААААААААААА!!!..

Она корчилась и умирала под ним, а Гена чувствовал себя раскаленным крюком, на который подвешено солнце.

Никогда еще его член не окунался так глубоко, и никогда еще ему не было так жарко, дико и свободно, как сегодня.

***

Снова, снова и снова все повторялось: Забава кончала, Гена вливал в нее литры семени, выдыхался, отдыхал на ее груди, набухал новым желанием — и снова имел ее, удивляясь собственной неутомимости.

Генина сперма не вмещалась в Забаве и вытекала прочь, подсохнув желтыми ручейками на ногах. Жадность Забавы мало-помалу утихала. Под конец она оседлала Гену сверху и сношалась истомно-сладко, лаская его, как маленького, и тот чувствовал себя карапузом, таял под нежными руками и кончал от горького жара ее губ…

 — Это уже девятый раз, — говорил он Забаве, вытирая слезы после оргазма. — Я понимаю — ты что-то такое делаешь со мной… но я не это самое… не израсходуюсь до капли? Я потом смогу это делать?



 — Сможешь, — смеялась Забава. — Сможешь, не переживай. Я уже почти сыта… но немножечко хочу еще. Не бойся, ты теперь всегда будешь такой, как сейчас. А в зеркало ты на себя смотрел? Здесь?



 — Нет. А чего я там не видал?



 — А посмотри. Открой дверцу шкафа…

Гена встал, открыл дверцу с зеркалом — и закашлялся:

 — Госссподи! Ты что же…



 — Ничего. Все тебя узнают. Скажешь: на курорте был, оздоровился… Ну как, нравишься сам себе?

Гена не смог сказать ни слова. Подойдя к Забаве, он лег к ней, благодарно обнял ее и вытянулся вдоль ее тела. В нем разливалось истомное тепло, растворяя все мысли, и он закрыл глаза…

 — Аж в ушах свистит… — бормотал он.



 — Ага, и у меня… — отзывалась Забава.

Вдруг Гена резко подпрыгнул.

 — Что такое? — протянула Забава, вытягиваясь, как кошка.



 — И у тебя? — крикнул он.



 — Да… а что?

Вместо ответа Гена вскочил на ноги, подбежал к двери и распахнул ее.

Свист, который еле-еле доносился сквозь толстую стену старого дома, сразу же усилился, наполнив собой всю комнату. Откуда-то сбоку полыхнуло зеленоватое свечение, знакомое Гене…

 — Господи! Иваська! — Забава подскочила и подбежала к двери. — Уже за полночь! — в ужасе кричала она, глядя на часы. — Я не успела выставить защиту… Ивааааська! — плакала она, дергая дверь в соседнюю комнату. Дверь не поддавалась, и периметр ее горел зелеными щелями. — Ивааааааськаааа! — Из руки Забавы вырвалась молния, ударившая в замок. На месте дверной ручки задымилась зеленая дыра, и они с Геной ворвались в комнату.

Гена был готов ко всему, но то, что он увидел, заставило его оцепенеть, будто ему сунули в рот паука. Всю комнату заполнила огромная, разбухшая до слоновьих размеров фигура Ларисы Виевны, изогнутая в рог. Глаза ее светились зеленым огнем, освещая комнату, бездонный рот кривился до ушей, и с желтых клыков капало слюной. Она склонилась над детской кроваткой, где плакал и метался во сне Иваська.

Увидев их, она повернула голову к ним — и оскалилась еще шире:

 — О, милости прошу! Зеленый Змий не помеха мне — с полуночи и до рассвета запрет снимается, как ты знаешь, — хрипела она Гене, — а тебя,