По следам Аполлинера

грудей, поддерживая при этом их снизу ладонями.

 — Да ты что, с ума рехнулся! — смеясь, пытается она оттолкнуть меня. — Ты хочешь, чтобы мы упали и разбились?… Что это на тебя нашло?..

 — Я вспомнил, как ты меня целовала всего, когда купала меня, маленького…

 — Эко чего вспомнил!… Да перестань же!..

Внизу кто-то хлопает дверью, я получаю от маман такой сильный толчок, что с шумом, перескакивая через ступеньки, пролетаю лестничный пролёт и оказываюсь перед… Ликой, удивлённо взирающей на меня и на спускающуюся вслед за мной маман, раскрасневшейся и с горящими глазами. Этот её недоумённый взгляд я чувствую на себе в течение всего обеда.

Не зная, что он может означать, я чувствую себя довольно неловко и, чтобы скрыть это, то и дело за надобностью и ненадобностью обращаюсь то к маман, то к Кате, сидящими по обе стороны от меня, касаясь при этом то локтя, то, опустив ладонь под стол, бедра каждой из них.

Когда, покончив с едой, я поднимаюсь со стула, маман спрашивает меня:

 — Ты куда сейчас?

 — В библиотеку.

 — Что-нибудь интересное читаешь?

 — Да.

 — Купера или Майн-Рида?

Я наклоняюсь над ней и, опёршись одной рукой о спинку её стула, а другой — о мягкое бедро, шепчу на ухо:

 — Нет, Казанову и Мопассана!

И убегаю.

Однако и на сей раз погрузиться в ночное приключение юного Джакомо с двумя подружками его возлюбленной Анджелы мне не удаётся. Дверь открывается, и входит… Лика. Я, словно застигнутый врасплох воришка, моментально закрываю томик, собираясь вскочить, чтобы поставить его на место, но она удерживает меня на месте и спрашивает:

 — Так это правда?

 — Что? — в свою очередь спрашиваю я, неудачно пытаясь не дать ей взять книжку из моих рук.

 — Лидия Сергеевна настолько оказалась поражена тем, что услышала от вас, что поделилась этой новостью с нами…

 — С кем это, с вами? С Верой и Олей тоже?

 — Ну, я уверена, Вере с Олей имена Казановы и Мопассана ещё ничего не говорят.

 — А что они говорят вам?

 — Ничего хорошего.

 — А вы читали их?

 — Зачем? И мне удивительно, как можно в руках держать такую грязную вещь?

 — Но это не я сюда её принёс… Как, по вашему мнению, она здесь могла очутиться?

 — Не знаю.

 — Я уже спрашивал об этом вашу маму…

 — И что она сказала?

 — Что наверно это было увлечение её старшего сына.

 — Саши? Не может быть!

 — Почему же? Чтение очень завлекательное… Начнёшь — трудно оторваться… Да вы попробуйте сами!

С этими словами я опускаю томик в карман её. К моему удивлению, Лика не возражает, только произносит, покачивая головой:

 — Вот уж не думала… Такой маленький и уже такой испорченный…

 — Это вы обо мне, или о моём тёзке и вашем брате?

 — Что с него взять? Его уже нет в живых…

На глазах у неё выступают слёзы, она пробует усушить их, отвернувшись от меня, а я, дотронувшись до её плеч, говорю, как бы в утешение:

 — Да, жаль, что нам с моим братом не довелось с ним быть знакомыми. Думаю, человек он был не просто жизнерадостный, а любвеобильный, и общение с ним было бы весьма и весьма любопытным…

И совсем уж осмелев, я разворачиваю её лицом к себе и пытаюсь дотянуться губами до её лица. Она приходит в себя, отталкивает меня и наносит мне увесистую оплеуху:

 — Гадкий мальчишка!… Что ты себе позволяешь?

 — Гадкий, говоришь, — слышим мы, одновременно оборачиваемся на голос и видим входящую хозяйку. — И что же он себе такого позволяет?

Лика, ничего не ответив, молча проходит мимо неё и выходит в коридор. А я, не зная куда себя деть, остаюсь стоять, держась пылающую щёку.

 — Так что тут произошло? — продолжает любопытствовать её мать.

 — Видите ли, Мария Александровна,… — запинаясь, произношу я, не зная, что сказать.

 — Вижу мальчика, которого, несмотря на все его странности и вывихи, считала довольно милым, но физиономию которого моя дочь подвергла заметному физическому воздействию… Что же могло вывести её из себя? Могу я знать это?

И всё это произносится строгим и, пожалуй, суровым тоном, а в глазах искрятся какие-то огоньки… Вроде бы гневные… А, может быть, и нечто иное… Но что именно?

 — Что вы на меня уставились своими наглыми очами? — продолжает вопрошать она.

 — Заворожен, — нахожусь, что ответить, я, беря её за руку. — Не могу оторвать их от вас!

 — Это что же такого вы во мне необыкновенного приметили?

 — Не пойму, то ли вы пылаете праведным негодованием, то ли вас снедает нездоровое любопытство…

 — Любопытство, да ещё нездоровое… Ну и воображением наделила вас природа!

 — Вы

правы, Мария Александровна, именно воображение подвело меня сейчас с вашей дочерью…

 — Вот как? Это любопытно!…

 — Вы прелесть, Мария Александровна! — восклицаю я и покрываю поцелуями её запястья. — Мы с вами родственные души!… Но я ещё маленький и неопытный, и моё любопытство в случае с Ликой, вполне допускаю, приняло такие формы, что она приняла это за нечто непозволительное…

 — И даже оскорбительное… Не так ли?

 — Может быть и так…

 — А в чём конкретно это проявилось, вы можете сказать…

 — Попробую, хотя мысли мои путаются… Вы знаете, что я тут читаю книжки, которые вы считаете вредными, но которые будят воображение…

 — Вот как? Представляю, в каком направлении оно может развиваться!… Чего уж тут хорошего?

 — Как сказать… Во всяком случае приятное чтение… И вот, начитавшись всего этого, я хочу представить себя, какие приключения случались с людьми, которых я знаю и как бы они повели себя в подобном случае со мною…

 — Это кого же вы имеете в виду из тех, кого знаете?

 — Да всех, кого только в данный момент вижу! Только что это была Лика, а сейчас — вы!

 — Ну это уж совсем… не знаю, как выразиться, — ни в какие ворота не лезет…

 — До ворот ещё далеко, хотя я и об этом мечтаю… И о калитке тоже… Но был бы счастлив для начала, чтобы мне кто-нибудь разрешил посмотреть в окошко на свои любовные радости и таким образом сравнить прочитанное с настоящим…

 — Чем больше я вас слушаю, тем больше поражаюсь… И больной фантазией и… Где это видано, чтобы… Даже слов не могу подобрать… Вы похожи на человека, про которого говорят: его гонят в дверь, а он лезет обратно через форточку… Что с вами делать?

 — Ничего! Только поцелуйте меня, дорогая Мария Александровна!

 — Обойдётесь! Читайте своего Казанову, а я пойду по своим делам.

Вечером, хорошо поужинав и попросив у хозяйки разрешения взять с собой сластей, я удаляюсь к себе и начинаю ждать, когда весь дом уснёт. Наконец, моя дверь открывается и входит жена управляющего. Моё сердце заколотилось. Я целую её, причём засунув язык ей в рот. Она отвечает тем же. Однако, увидев, что я принимаюсь скидывать с себя одежды, говорит:

 — Не спешите!… А то возбудитесь и выстрелите словно из пушки по воробьям… Запрём сначала дверь… Вот так!

Я следую за ней, мну её груди, пытаюсь достать до промежности…

 — Погодите же! Дайте мне раздеться!… А ещё лучше будет, если вы сделаете это сами… Начните с рубахи… Или нет, дайте я сама скину юбку… Куда её положить?

 — Да вот, на стул… Или на его спинку…

 — Повешу лучше на спинку кровати… Идёт?

Я киваю головой и, продолжая неотступно следовать за ней, высоко поднимаю подол её рубахи. Она поворачивается ко мне, и настаёт очередь удивляться упругости её грудей, не очень больших и с редкими чёрными волосиками вокруг ореолов. Приподнимаю её сиськи, но рассмотреть их не даёт опустившаяся ткань рубахи.

 — Пустите! — говорит она и, скрестив руки на подоле рубашки, тянет её вверх через голову.

И теперь, когда она оказывается полностью раздетой, я замечаю, что гостья моя вовсе не худа, как мне показалось первоначально, и что она вполне в теле. Чёрные волосы покрывали лобок и поднимались до пупка. Густыми, как у мужчины, волосами заросли и её подмышки.

 — Приляжем? — предлагает она и делает несколько шагов от спинки кровати к середине одного из её краёв.

С восторгом взираю я при этом на её задницу, на плотно смыкающиеся друг с другом пикантные ягодицы. Присев рядом с ней, я устремляю пальцы к губам вокруг её щели и обнаруживаю, что они слегка раздулись, а клитор уже отвердел. Должно быть, она подмылась, поскольку там ничем не пахло.

 — А вы что, так и останетесь в рубахе? — спрашивает она, опускаясь на спину.

Я моментально скидываю свою сорочку и набрасываюсь на красотку, которая ритмично задвигалась, когда я принялся энергично тереться своим колышком о её живот. Но малость спустя она заявляет мне:

 — Всё это не так делается!… Встаньте-ка…

 — Но зачем? — недоумеваю я.

 — Я хочу увидеть вас во весь рост. Можно?

Но когда я поднимаюсь, она задирает ноги, открыв волосатую промежность до самого зада. Я тут же наклоняюсь, чтобы просунуть туда палец и какое-то время выжидаю. И когда губы набухают, выпрямляюсь, чтобы вонзиться туда. Но Сима опять смеётся и говорит:

 — Нет, не так. Ложитесь на постель. На спину.

Я, попросив её называть меня на «ты» и обещав сам тоже говорить ей «ты», делаю, что мне велено, а она забирается на меня сверху, предоставив моим глазам всё своё роскош¬ное тело, и просит:

 — Поиграй с моими сиськами!

А сама обхватывает мой член, некоторое время водит им вдоль своей щели.

 — Я понимаю, тебе не терпится, но не торопись… И обещай мне в меня не кончать!… Уговорились?… Ну тогда ладненько!

И с этими словами она резко всаживает мой хоботок внутрь до самых тестикул и с превеликим пылом принимается гарцевать на мне.

 — Ну, как тебе это?

Мне-то от такой лихой езды стало даже несколько больно, но я молчу, продолжая тискать её груди.

 — Только умоляю тебя, не спускай в меня! — чуть ли не кричит она, сама в то же время кончая.

Я это понял, почувствовав, как из её нутра выделяется горячая жид¬кость. Она застонала, а глаза её закатились. То же самое вот-вот должно было произойти и со мной, но не тут-то было. Сима, наверно,