Передовые методы обучения
а бережно, как к хрупкому сосуду, и окутало Лизу изнутри скользящими лизаниями, будто цветным коконом.
Застыв в жаркой дрожи, Лиза не дышала и таращила глаза в темноту, стараясь не расплескать неописуемое чувство близости, влитое в нее до краев. Тяжелый кол, который она чувствовала каждым миллиметром раздвинутой плоти, пригвоздил ее к постели, и нежность, которой наполняло Лизу ласкающее существо, смешивалась с полнейшей ее беспомощностью. Это сочетание так сводило ее с ума, что она забывала дышать и с хрипом хватала воздух, чтобы снова застыть в блаженном умирании под поцелуем... Существо пронзило своим колом не только ее плоть, но и душу. Лиза проваливалась куда-то в сладкое ничто и плакала от блаженства.
— Иии... иииыы... — всхипывала она, когда кол понемногу начал двигаться в ней. Это было очень странно — что в ней кто-то есть. И это высасывало из ее тела энергию, темную животную энергию, которая двигала ее бедрами в ритуальном танце.
Мало-помалу в глубинах ее плоти защекотало сладкое перышко, которое дрожало все сильней от каждого поцелуя. Существо сжало ее соски, и сладкое перышко ввинтилось в самую сердцевинку...
— Ииииыыыы... — в беспамятстве тянула Лиза, ни о чем не думая. Все ее мысли отключились, и она даже не сразу заметила, что кол вышел прочь, выплюнув ей на животик горячую лужицу. Она поняла только, что ее больше не целуют, и что между ног снова скользит жало, высасывая из ее недр долгожданный оргазм, который вдруг заискрил в ней тысячей сладких радуг...
— Почему ты был такой нежный? Я думала, афроамериканцы грубые. Почему ты сдерживался? Ты так долго меня ласкал... Ты же меня очень сильно хотел, да? — тихо говорила Лиза, обращаясь не к Трэвису, а к безликому ангелу, роднее которого у нее не было никого.
— Да. И я опять очень сильно тебя хочу. Но ты отдохни, — отвечало существо. — Разве ты любишь грубые ласки? Мне показалось, тебе должно нравиться именно так...
— Нет-нет, мне все очень понравилось! Это... это не то слово. Ты потрясающий. У тебя было много девушек?
— Да. Но такой, как ты, не было никогда.
— Наверно, ты всем так говоришь?
— Вообще-то да. Но тебе я первой сказал правду. Ты веришь мне?
Лиза молчала и гладила его, млея от близости, подступившей комом к горлу.
— С другими я действительно был грубым. Я их хотел и не ждал, пока они захотят меня. Но с тобой все по-другому... Кроме того, я немного боюсь тебя.
— Как это?
— Смешно, да? Но ты такая строгая учительница...
Они засыпали, потом просыпались, обнимались, и существо снова врастало колом в Лизину плоть. Потом оно растирало сперму по ее бархатной коже, и Лиза снова засыпала, чтобы через какое-то время опять проснуться и раздвинуть ноги...
Так было то ли три, то ли четыре раза — она сбилась со счета и не могла точно сказать, не приснилось ли ей, как она стояла на четвереньках, а существо насело на нее сзади, как бык-осеменитель. Она потеряла чувство времени, утопленное во сне и в блаженстве.
Существо все время было рядом, теплое и родное, и Лиза обнимала его в полудреме, не понимая, как могла все это время жить без него...
***
Это утро было самым необыкновенным из ее утр.
Странная, невозможная, невообразимая вещь: в постели с Лизой — Трэвис, темнокожий безобразник, который добивался-добивался, и таки добился своего.
И он же — нежный ангел ее ночи...
Совместить их воедино у нее никак не получалось, несмотря на все усилия.
Ангел испарился вместе с ночью. Но и сам Трэвис вдруг оказался другим: веселым и улыбчивым, как утреннее солнце в окне.
Вначале Лиза размышляла, как ей держаться с ним, но очень скоро плюнула на все гамлетовские вопросы. Ей было легко, будто она знала Трэвиса... ну, как минимум, с детского сада.
Он отвез ее в школу, и Лиза вошла туда, сверкая самой ослепительной улыбкой, какую только видели эти стены.
Напевая «Осеаn Sоul», она отправила его в класс и, пританцовывая, зашла в учительскую, чтобы расписаться.
— Лизочка, — шепелявил директор, умильно глядя на нее. — Наше юное дарование, умница, красавица...
— Комсомолка, спортсменка... — подхватили по углам.
Лиза покраснела, став еще ослепительней, и, хихикнув, помчалась на урок.
Когда она вошла, ученики грянули:
— Ыыыыыыы! Поздравляем! Поздравляем!..
— С чем? — застыла Лиза.
— С первым сексом! Нам Трэвис все рассказал! Поздравляем! Тебе было приятно? Ты получила оргазм? Было очень больно?..
— Подождите, — медленно, по складам говорила Лиза. — Трэвис рассказал вам, что у меня был первый секс?
— Ну да! Что он выполнил все твои требования, а ты его не обманула, потому что ты держишь слово...
— Я просто не мог не поделиться с друзьями, — сказал Трэвис, сиявший, как лакированное трюмо. — Я так счастлив!
— Стоп. Ты похвастался, что трахнул меня? Да?
— Ну... я просто не мог держать это в себе. Меня распирало, — объяснил Трэвис, немного изменившись в лице.
— Он соврал, — сказала Лиза.
Класс замолк.
— Он соврал, — повторила она, презрительно улыбаясь. — Чего ради я буду трахаться с... с каким-то афроамериканцем?
— Ты... ты... — задохнулся Трэвис. — Честно, она переспала со мной! Я не вру!
— Врешь, — зло смеялась Лиза, хоть ей хотелось плакать. — Врешь, врешь, врешь! Я не спала с тобой.
— Ты... ты расистка! — крикнул Трэвис. — Ты предательница! Fuск yоu! — и, вскочив из-за парты, выбежал вон из класса.
— Продолжим урок, — дрожащим голосом сказала Лиза, когда его топот стих за дверью. — Пусть кто-нибудь расскажет мне о своем любимом рассказе Чехова...
***
«Расистка? Ну погоди же» — думала она, возвращаясь домой.
Вокруг громоздились веселые новогодние ларьки. «Глинтвейн», «Православная книга», «Все для художников»...
Вдруг ей пришла в голову странная мысль.
Подойдя к прилавку, Лиза долго пялилась на ряды кистей и красок всех цветов радуги. Потом спросила:
— А у вас есть очень большие банки?..
Наутро, умывшись и приняв душ, она села перед зеркалом и достала свои приобретения: пузатую банку черной акриловой краски, кисть и губку.
Долго смотрела на них, не решаясь ничего сделать.
Потом, изнывая от щекотки в нервах (такая же была, когда она воровала печенье в детстве), откупорила банку и понюхала ее. Взяла кисть и долго держала, будто не понимала, как ею пользоваться. Наконец, решилась: макнула кончик в краску и поднесла к лицу.
Опять застыла, с ужасом глядя на лоснящуюся кисть. Потом, взвизгнув, мазнула себе щеку.
Краска потекла по подбородку, Лиза снова завизжала и стала лихорадочно размазывать тягучую каплю, сразу закрасив себе пол-лица. Дошла до глаз и остановилась.
«Надо бы проверить, как смывается» — говорила она себе.
«А!... Уже поздно... « — шептал ей чертенок, щекочущий нервы.
Краска снова потекла, и Лиза, плюнув на все, вычернила остаток лица, запачкав волосы. Потом, поеживаясь от щекотки в нервах, зажмурилась и закрасила веки. Проморгавшись, глянула в зеркало.
Оттуда на нее смотрело черномазое чудовище с выпученными белками. Решив, что стесняться некого, Лиза завизжала, как поросенок, разделась догола и снова макнула кисть в краску...
Это было весело, жутко и очень странно — красить себя, как неживую. Краска ровно и красиво ложилась на кожу, делая ее антрацитово-черной и бархатистой, как дорогие ткани. Лиза не остановилась, пока не закрасила себе все, что видела, включая складки в ушах, в интимном уголке и между пальцами. Потом, подумав, выкрасила подошвы и пятки. Потом отправилась в ванну, плеснула краску в ладони и, как могла, размазала ее по спине, попе и ногам.
Краски еще было много, и Лиза, послав все к чертям собачьим, вылила ее себе на голову и долго месила в волосах, чтобы прокрасить каждую кудряшку. Ее знаменитая грива превращалась в паклю, но у Лизы давно был зуб на нее, и она злорадствовала — «так тебе и надо!...»
Когда на ней не осталось ни единого незакрашенного клочка, Лиза осторожно вылезла из ванной и, стараясь не пачкать стены, подошла к зеркалу.
Оттуда на нее смотрел гадкий лоснящийся черт с черным мхом вместо волос.
Это было гораздо, гораздо страшнее, чем она думала. Попискивая от ужаса, Лиза танцевала и выгибалась перед зеркалом, любуясь черным глянцем своего тела. Потом достала фен, высушила всю себя — и, когда убедилась, что не пачкается, оделась и чинно пошла на работу.
— А в чем дело? Разве есть закон, который запрещает такой макияж? — допытывалась она у охранника. Тот вынужден был пропустить ее.
«Интересно, Трэвис пришел или нет?» — размышляла она, приближаясь к классу. За два дня от него скопилось тридцать семь неотвеченных звонков. — «Скотина. Будет знать «расистку»...»
— Привет, — она с достоинством вошла в класс. — В чем дело? Что-то не так? Вас что-то смущает? Я надеюсь, вы не расисты, и для вас не имеет никакого значения цвет кожи?
Трэвис был на месте. Выдержав его взгляд, Лиза продолжила:
— Вчера Дэйв, Сара и Энтони прекрасно ответили на мои вопросы о русской литературе. Поэтому я выполняю свое обещание.
Класс застыл.
— Пожалуйста, отдайте мне, как в прошлый раз, все свои гаджеты, — сказала Лиза, включая камеру.
Когда на столе скопилась гора элитных железяк, она вышла на середину класса, повернулась лицом к ученикам, хулигански ухмыльнулась Трэвису и стала раздеваться.
— Нет, — крикнул Трэвис. — Не надо!
— Что не надо? — елейно переспросила Лиза, снимая блузку.
— Я не хочу, чтобы тебя видели другие!
— Но я же обещала, — надула она черные губки.
Дикое, жестокое бесстыдство ударило ей в голову. Она никогда не думала, что это так приятно и так страшно — снимать трусы на глазах у двух десятков человек.
Когда на ней ничего не осталось, Трэвис опустил голову на стол. Притихший класс растерянно гудел, глядя на глянцево-черное тело своей училки.
— Как видите, я самая настоящая расистка, — сказала Лиза, сдерживая слезы, неведомо откуда полезшие из нее. — Можете в этом убедиться и осмотреть меня внимательней. Да, и вы помните — я обещала вам дать порисовать на себе. Рисуйте, не стесняйтесь!..
Она вытащила из сумки коробку гуаши, специально припасенной на этот случай, и связку кистей. Потом медленно
