Новогодний конкурс. Рассказ «Самое важное»
жесткий диск, тщательно конспектирующий его мозговые процессы. Занятно: единственной ценностью, которую могли добыть из головы Горыныча в две тысячи двести хрен знает каком году, были оргазмы.
Унизительнее некуда.
Экзохард изогнутой пластиной покоился за ушной раковиной, одним длинным отростком проникая в череп и соединяясь с мозгом. Ипохондрик ты или нет, но херня, в буквальном смысле щекочущая тебе извилины, наводит тоску. Осмотрев экзохард, Михай отлип от головы Горыныча и плюхнулся задом на широкий диван. Включил коммуникатор, собравшись смотреть новости, но потерял к ним интерес и вернул коммуникатор на живот, скрестив поверх него руки. Настроение Михая менялось, как ветер по весне.
— Боишься?
— Кого? — уточнил Горыныч. — Пигалицы, которую мне поставили в пару?
— Но-но, чувак, Ташу не трожь, она клёвая...
В Таше было сто шестьдесят сантиметров роста. Дерзкое каре, курносый нос, и глаза такие... с обидой, что ли. Будто Горыныч был в чем-то перед ней виноват.
Распечатанных парней и девушек в департаменте развлечений было немного, но знакомство с ними — квест, с которым Горыныч не справился. Все «распечатки» пропадали то в городе, нажираясь цветными молекулярными коктейлями, то в лабораториях, бурно кончая, крича и обеспечивая Ларичкина сотнями свежих оргазмов. Социальной жизни у них не было — местные относились к «распечаткам» со смесью любопытства и брезгливости. Рано или поздно брезгливость перевешивала, так что ни друзей, ни любовников у них не водилось.
Михай был соседом Горыныча. Не по жилью — по годам; его отсканировали в две тысячи двадцать восьмом. Он был темноглазый и темноволосый, с колкой щетиной и улыбчивым ртом, бурной жестикуляцией и манерой ставить окружающим диагнозы, вычитанные в интернете. С ипохондрией он познакомился на днях в чьем-то блоге.
— Мы с Ташей работали почти месяц, и ни разу, вот ни разу ни одной бабской истерики. Отличная деваха, такая, знаешь, без лишних понтов. О, а вон Толик притащился... Опять опаздывает, а ему назначали на три. Мне на половину четвертого, а я пришел раньше него. Сечешь? Ты знаком с Толиком? Он забавный чувак, но такой, знаешь, со своими тараканами...
Михай был удобным собеседником. Он не нуждался в диалоге, поддерживая разговор в режиме саморазвлечения.
— Матерится, как студент-первокурсник, заваливший сессию, — сообщил он, загибая палец. — Бухает, как студент-пятикурсник после защиты диплома. До попадания сюда не имел за душой ничего дороже гондона и жетончика метро. Как студент... ну ты понял. Как любой студент. А вон его ебнутая, сквернословящая и задолжавшая мне вискарь вторая половина...
Судя по силуэту, «вторая половина» Толика была мужиком.
— В том смысле, что они?... — удивился Горыныч.
— В том смысле, что они братья, — пояснил Михай, почесав ногтями щетину. — Близнецы.
Толик был тестовым образцом, распечатанным столько раз, сколько понадобилось департаменту развлечений для отладки принтера. Почти все его копии были списаны в утиль, но двум из них — самым жизнеспособным, — пришлось мириться с существованием друг друга.
— А вон Диана... — мечтательно протянул Михай. И тут же вскочил, отбросив коммуникатор. — Всё, я пошел.
Он был высокий и нескладный, но черная одежда скрадывала эту неловкость. Если долго смотреть на Михая, на улыбчивые складки в уголках его рта и резкие движения рук, то в нем начинало мерещиться что-то хищное. Что-то такое... не вяжущееся с дружелюбным образом рубахи-парня.
Диана уже раздевалась в соседнем помещении, отделенном от комнаты ожидания только стеклянной стеной. Здесь всё было таким — стеклянным. Помещения-аквариумы, шныряющие мимо техники, белые кровати и пошлые атласные простыни. Первым, что убивалось в такой обстановке, был стыд. Вторым — сексуальность.
Это не было отличительной чертой лабораторий — люди, запертые в каменном ящике размером с город, стремились к внутренней свободе. Стеклянные стены — в квартирах и кафешках, в офисах и магазинах, — создавали странную, но завораживающую иллюзию простора.
Горыныч смотрел, как Михай с Дианой лениво раскуривают по электронной сигаретке, а потом стаскивают друг с друга штаны — торопливые и жадные, словно это не они трахаются по работе трижды на дню. Михай целовал свою женщину, запустив пальцы в длинные клубнично-розовые волосы, а Диана стонала, оседлав его бедра, цеплялась за плечи ногтями и насаживалась снова, и снова, и снова. В них было что-то ослепительно чистое и острое, как лезвие ножа, но при этом не было ни капли возбуждающего. Словно Горыныч смотрел программу о размножении львов.
Что за оргазмы будут в таком аквариуме? — подумал он, вставая навстречу Таше.
Кому из клиентов нужен такой ширпотреб?
— Прости, — сказала Таша, сдергивая шапку с волос. Голос у неё был хрипловатый, и не вязался с внешностью сладкой нимфетки. — Пробки на шестнадцатом уровне. Там всегда пробки... Каждый раз о них забываю, когда спешу.
На Таше было короткое облегающее платье, черные шерстяные чулки и распахнутая куртка. Волосы, остриженные до мочек ушей, были взлохмачены, и из-за этого Таша выглядела лет на четырнадцать. Добравшись до отведенного им «аквариума», она вытащила из рюкзака пару сигарет и бросила одну Горынычу.
— Твой экземпляр.
Тот покрутил сигарету в пальцах.
— Это что?
— Гарантия того, что мы будем трахаться с полной самоотдачей, — сказала Таша, задирая короткое платьице и первой делая затяг. Поперхнулась паром и закашлялась, прижав к губам тыльную сторону ладони. — То ли гормоны... то ли что-то там... я не запомнила.
У пара был странный вкус — как у ломтика сливочного масла. Горыныч выдохнул в потолок, усевшись на край белоснежной простели.
— Круто, да? — сказала Таша. И отложила сигарету, спокойно опустившись между бедер Горыныча. Помогла ему избавиться от рубашки, а после — расстегнула молнию штанов, не глядя на него и не мешая курить.
Сосала она хорошо. Так хорошо, что Горыныч опустил ресницы, дернув кадыком, и зачем-то широко раскинул руки. Словно летел. Улетал. А-а-а-ахуенные сигареты; они объяснили Горынычу, как можно упоительно трахаться и кончать в этом стеклянном аду.
Возбуждение тугой пружиной собиралось внизу живота, стекая по раскинутым рукам, по мощным плечам и твердому татуированному боку. Возбуждение накручивалось на него виток за витком, жгучее и нестерпимое, и спустя минуту Ташиных губ стало мучительно мало.
— Иди сюда.
Сперва он избавил её от лифчика — стянул бретельки с тонких девчачьих плеч, отщелкнул застежку и освободил от черного кружева маленькие бледные груди. Потом толкнул её на постель и обвел языком правый сосок, наслаждаясь каждой секундой их накуренного секса. Таша уперлась пятками в простыню и послушно приподняла зад, позволяя стянуть по бедрам тонкие трусики. Шерстяные чулки Горыныч оставил. Они забавно кололись и контрастировали с бледной Ташиной кожей — черное на белом. Красиво...
— Эй, — Горыныч оторвался от её груди, устав терзать зубами покрасневший сосок. А потом не удержался и снова обхватил его губами, медленно обвел кончиком языка, сдавливая и покусывая, заставляя Ташу отрывисто стонать. — Это ты... ты меня тестировала?
— Я.
Горыныч раздвигал коленом её бедра и твердо знал: она врет. Маленькая потаскушка, прогнувшаяся под Валеру.
— Уверена?
— Ты дурак?
У Таши были мягкие губы и бальзам с ароматом ирисок. Ничего матового и ничего яркого. Её поцелуи были долгими и карамельными, груди — маленькими и идеально ложащимися в ладони, а между ног у неё было влажно и жарко. Когда Горыныч толкнулся, погружаясь в неё сантиметр за сантиметром, Таша вскрикнула и прогнулась, крепко обхватывая его бедра ногами. Девственница, блядь... Обжигающе горячая и узкая, она млела под Горынычем, обнимая его руками за шею, а после — яростно скакала на нем, как куница по весне. Они сбили атласные простыни до самого пола, разбросали подушки и под конец сверзились с кровати, расшибив Горынычу локоть.
Такого охуенного секса у него еще не было.
Кто бы в департаменте развлечений ни отвечал за эти сигареты, он свое дело знал.
* * *
Уже потом, отдышавшись, Горыныч поднял голову и увидел, как за стеклом Валера беседует с кем-то из технарей. На ней было платье-футляр, белое и такое узкое, что Горыныч подумал: ходить в нем нельзя, только телепортироваться с место на место. Валера повернула голову и скользнула по ним с Ташей равнодушным взглядом. Губы у неё были карамельно-розовые.
Всё удовольствие от секса, — от безумного, прекрасного накуренного секса, — как рукой сняло. Горыныч сплюнул в мятые простыни и отвернулся.
* * *
В первое время он вообще не мог спать. Потом стало и легче, и сложнее в один и тот же момент: к Горынычу вернулся сон, а вместе с ним и сновидения. В этих снах он бесконечно болтал с Никитой о грудастых телках и их номерках, о «капсулах времени» и сканировании в Нейро Инк., о свадьбах и похоронах, о теплой зиме и о том, что «новый год в казино — скучно; может, махнем на лыжи?»
Горыныч пытался вспомнить девушку, которая оставила ему номер, но терпел поражение за поражением. Вместо её образа всплывали четко очерченные матовые губы — то сиреневые, то шоколадно-коричневые, то кирпично-красные. Мозг совал Валеру в каждый его сон, и Горыныч просыпался злым и раздраженным, не сумев отдохнуть. Ему важно было вспомнить ту девушку — Лену? Или Лану?... Она была кусочком паззла, ломтиком его жизни, и Горыныч хотел увидеть её саму, а не липнущий поверх неё образ Валеры. Эта чертова женщина командовала его жизнью днем, а теперь являлась к Горынычу и ночью, мешая рассмотреть самое важное — то, что выпало из его памяти в момент сканирования. То, что ему очень-очень хотелось вернуть.
Проснувшись и провалявшись в кровати минут десять, Горыныч включил свет и взял с прикроватной полки мятую бумажку. Коварная завитушка в букве «Л», скупой набор цифр... Он скопировал надпись с ладони, прежде чем её помыть.
Вышло так себе.
В гостиной горел свет: Михай смотрел телевизор и взбалтывал что-то в шейкере. Ни самого шейкера, ни бутылок, выстроенных перед Михаем в ряд, тут раньше не было.
