Не плачь, Дурында
местах.
Я не могла приехать раньше. Мне тоже хорошо досталось: сотрясение мозга, сломана рука, ободрана, чуть ли не до кости, нога. Хотя просила каждодневно — врачей, маму, папу, Андрея — отпустить меня к нему.
Вчера нечаянно услышала разговор родителей.
Мама сказала:
— Володь, хоть и нельзя так говорить, но, наверно, будет лучше, если Лёшка умрёт. Сосед признался, что у него парализованы и ноги, и руки. Остаться калекой парню в 19 лет, что может быть ужасней.
Со мной случилась истерика. Я кричала не своим голосом, рыдала, обзывала маму разными злыми словами.
— Лёшка будет жив, слышите, будет жить, Лешка будет здоровый! Он встанет на ноги, будет ходить, бегать, любить!!
Не знаю, кого я больше хотела убедить: родителей или себя. Возможно, развеять свои внутренние страхи. Уж слишком ужасна постоянно всплывающая перед глазами картина поломанного, неживого Лёшки. Родители ничего не ответили на мои беснования. Но мамин взгляд, в котором были жалость и понимание, только усилил сидящее внутри отчаяние.
Как и её слова, сегодня обращённые к Андрею:
— Сынок, следи за Маринкой. Как бы она не натворила глупостей.
К Боровому не пускают посетителей, он лежит в реанимационном отделении. Но тетя Валя, в ответ на мои постоянные просьбы, уговорила врачей и медсестёр пустить нас ненадолго. Ноги не слушаются, подгибаются. Андрей тоже переживает, вон какой у него хмурый, сосредоточенный вид.
У входа в отделение нас встретила тётя Валя. Она выглядит изможденной и постаревшей. Из неё ушла обычная веселость и добродушность, которая всегда восхищали меня в этой женщине. Тётя Валя, тетя Валечка. Хочется бросится к ней на шею, утешить и, может, самой получить утешение. Но сейчас на её лице отчуждённость. Словно она не хочет пускать нас в своё горе, словно мы чужие, словно я не смогу понять её. А ведь последние несколько недель до аварии тетя Валя называла меня не иначе как невестушкой… Рёва-корова. Слёзы опять выводят бороздки на моих щеках.
— Марина, прошу тебя, только без слёз. Улыбайся и говори как обычно… как до аварии.
Киваю головой в знак согласия и вытираю глаза рукавами тонкой кофточки. Лешка изменился. Похудел, черты лица заострились. Наверное, поэтому он кажется сейчас старше лет на пять, а может, на целый десяток. В нём тоже чувствуется некоторая отчужденность, будто ему даже неприятно видеть нас с Андреем. Он накрыт до пояса одеялом, руки по швам, на шее жесткий корсет.
— Привет, дружище. А ты не плохо устроился, я посмотрю, олигарх прямо. Палата отдельная.
Боровой криво улыбается на шутку брата. В улыбке нет прежнего задора, свойственного Лёшке. А я растерялась, пролепетав что-то типа «Здравствуй», стою истуканом, пытаясь сдержать рвущиеся наружу слезы. А руки сжимают и сжимают пакет с вкуснейшими яблоками из нашего сада, который я позабыла отдать тёте Вале. Какой же он красивый, мой Лёшка. Даже сейчас с печатью травмы на теле, такой серьёзный и сильно повзрослевший, он для меня самый привлекательный мужчина на планете. Андрей рассказывает какие-то наши поселковые новости, которые звучат в этой палате, пропитанной лекарствами и напичканной всякой медицинской техникой, такими мелкими и незначительными. Боровой улыбается, точнее кривится. И почему-то не смотрит на меня. Подхожу, сажусь на стул возле его кровати. Каким глупым кажется этот разговор, когда все боятся касаться вещей, действительно важных. Поэтому я молчу или, может, боюсь открыть рот и в своей горячности наговорить много ненужных лишних слов. Притворщица из меня сейчас никудышная.
Лёшка наконец взглянул. Ласково, задорно, по-прежнему.
— Мариш, одни глазищи остались. Кушай больше.
И эта фраза вмиг разрушила те шаткие остатки спокойствия, за которыми я скрывала свои эмоции. Схватила его безжизненную руку, целую, а долго сдерживаемые слёзы текут по щекам. Тётя Валя смотрит неодобрительно. Андрей всё так же пытается делать вид, что ничего ни с кем из нас не произошло.
— Лёшенька, я так тебя люблю! — совершенно не к месту брякаю я.
Смотрю в его глаза, в них нежность, целое море нежности. Указывает взглядом на дверь, тётя Валя с Андреем без слов понимают его и выходят. Дальше было всё сумбурно… Целую его руки, губы, лоб, волосы.
— Лёш, ты обязательно выздоровеешь, встанешь на ноги… вот и футбольная команда тебя ждёт. Мы поедем вместе с тобой на мотоцикле к морю и в горы. Помнишь, ты мечтал?
— Я тебя люблю, очень-очень сильно люблю!
Говорю, говорю, говорю и боюсь, что мои слова покажутся ему фальшивыми, пустыми, сказанными в порыве жалости. Вон он какой отстраненный, чужой. Замолкла, слезы льются из глаз. Пытаюсь взять себя в руки, раздраженно вытираю их уже влажными рукавами кофточки. Но они всё равно текут.
— Не плачь Дурында, слышишь, не плачь, — говорит ласково Боровой. — Я всегда буду с тобой, когда тебе плохо… Не плачь…
…
— Лёшенька, Лёшечка, Лёшка… Стены коридора всё продолжают свой диковатый языческий танец вокруг меня. Боль немного отступила.
В ту ночь Боровому стало плохо, он опять впал в кому. На следующее утро нас к нему не пустили. Тогда была последняя моя встреча с ним. Когда мы с Андреем пришли в больницу через день, то увидели тётю Валю с повязанным на голове чёрным платком. Всё было понятно без слов. Помню, как я резко развернулась и побежала. Я бежала, бежала, бежала, бежала. Пытаясь убежать от страшной правды. Я наскакивала на людей, даже падала и тут же поднималась, и снова бежала, стремясь опять продолжить своё сумасшедшее движение.
Быстрее, быстрее, и может, я смогу так взлететь, раствориться в этом воздухе, небе, перестать существовать, перестать чувствовать боль.
— Марина, стой, постой, тебе говорю!
Конечно, Андрей бежит следом. Но я не могу остановиться, не хочу осознавать, что больше никогда не обниму Лёшку, не увижу его задорной улыбки, не почувствую его губы и руки на своём теле, не услышу ласковое «дурындочка моя». Бросилась через дорогу. Может быть, какая-нибудь машина завершит начатое. Нет, Андрей догнал, увёл с проезжей части, мне повезло, поток автомобилей был небольшой.
Прошло уже больше десяти лет, а я всё помню, словно это было только вчера… Колючая проволока опять начала закручиваться в животе. Предметы расплываются, теряют свой контур. Что-то пошло не так, что-то не так с моим организмом…
— Лёшенька, Лёшечка, — зачем-то шепчу я.
Как будто он меня может услышать…
Нужно позвонить! Позвонить, бьется в голове мысль. Телефон. Пытаюсь ползти по направлению к входной двери. Там на тумбочке в сумочке лежит мой телефон. Я, кажется, ползу… только почему-то расстояние не убавляется… Нужно ещё попробовать, пока есть немного сил, пока я в сознании… ползу… Тяну руки… нет, далеко… ещё чуть-чуть, ещё немного… нет, не получается… Слёзы отчаяния застилают глаза…
— Не плачь, Дурында, не плачь…
Лёшка, Лёшенька, Лёшка!… Протягивает руку, в ней телефон, до которого я не могла дотянуться. Он пришёл, он не бросил меня… как и обещал!
…
— Доктор, она будет жить? — спрашивает интеллигентного вида мужчина в ординаторской гинекологического отделения.
— А вы кем доводитесь пациентке?
— Брат… муж скоро подойдёт… он был в командировке.
— Что я могу вам сказать… операция прошла хорошо. Внематочная беременность, разрыв фаллопиевой трубы, сама по себе эта операция не очень сложная… но у неё было обильное внутреннее кровотечение, что очень сильно усложняет дело. Поэтому прогнозы пока давать рано. Состояние стабильно тяжелое… Если переживёт сегодняшнюю ночь, всё должно быть в порядке.
Врача вызвали к следующей пациентке, а мужчина ещё долго ходил по коридорам больницы, иногда повторяя шёпотом — «Дурында, живи!»
