Москва слезам не верит

губами одну.

Маша захныкала:

— Ой-ей-ей… ааааа! Аааааа!..

Костя теребил языком сосок, как струну. Тряска была такой бешеной, что сиська едва держалась во рту.

— Мммммммм… — вдруг взревел он, не размыкая губ, и сдавил мертвой хваткой Машины бедра.

Его член рвался, толкался и заливал ее новыми, новыми, новыми струями спермы, сладкой и жгучей, как пунш, если его лить прямо в горло…

— Оооууух…

— Ааааааа…

Маша лежала на нем и дышала ему в шею.

— Ты… кончила?

— Неееееет… но было таааааак…

— Давай я тебе сделаю… ну… это…

— Нет!

— Почему?

— Не надо. Не смотри туда…

— Ну как же? Я ведь только что тебя там…

— Неееееет!

Но Костя уже разворачивал ее. И застыл.

—… Ну вот. Я же говорила!

— Что это?

— Неважно. Шрамы.

— Шрамы? Тебе делали операцию?

Маша помолчала. Потом спросила:

— Это очень ужасно?

— Ну причем тут?… Расскажи.

Она молчала.

— Расскажи! Что с тобой было?

Маша вздохнула:

— Ладно. Сам напросился. Пять лет назад меня изнасиловали. Трое. А потом они меня… Они взяли большой нож и отрезали мне… тут, — Маша тронула пальцем огромные рубцы, темневшие на месте половых губ, больших и малых. — Я все чувствовала. Я кричала, как резаная… потому что и была резаная. Они разделывали меня, как тушу. Потом они отрезали мне пальцы. Вот… — она скинула туфлю, подтянула ногу, и Костя с ужасом увидел, что на ступне нет половины пальцев. — Ломали, потом резали. Потом стали рвать мне волосы. Захватывали вот так — Маша намотала прядку на пальцы, — и рвали. Тоненько брали, чтобы уж точно наверняка… Потом я ничего не помню. Помню только больницу. Я истекла кровью, и меня еле спасли…

Она говорила глухим голосом, как из-под подушки.

— С тех пор я ни с кем… ну, ты понимаешь. Считай, ты мой первый мужчина.

Костя сидел, как каменный.

Потом вдруг упал на Машу и стал целовать ее, давясь слюной и слезами:

— Маша… Машенька… Теперь я всегда буду с тобой… Теперь тебя никто никогда не обидит… Никто… никогда…

***

Утром, когда они шли к метро, им преградили дорогу двое.

— А? Что ты нам вчера хотел сказать? А? Не слышу! — вопрошал один Костю, сдавив ему шею.

Тот хрипел и пускал пузыри.

Второй подошел, размахнулся…

Внезапно все опрокинулось. Горло расперло кашлем, в глаза ударило солнце и голубое небо…

«Мне врезали в челюсть, и мне не больно?», думал Костя… и вдруг понял, что ударили не его.

Держась за горло, он поднялся с травы.

— Вот тебе! — Машин кулак снова и снова влетал в рожу амбалу, упавшему на траву. — И тебе! — добавила она Костиному обидчику.

Оба любителя музыки валялись, как груши, хлюпая расквашенными носами.

— Хоть лежачих и не бьют, но… Костик, Костинька, ты как? — она подбежала к нему. — Они не сильно тебя?… Пойдем, мой зайчик…

Костик смотрел на нее, не двигаясь с места.

— Что? Я чемпионка Москвы по тайскому боксу, разве я не говорила тебе?… В наше время надо быть сильной. Вот тогда еще вышла из больницы — и сразу на курсы… Москва слезам не верит. Пойдем!

— Но… — Костя поплелся за ней, оглядываясь на лежащих амбалов. — Но… А вчера, у метро…

— Аааа… Так то Васюх с Шамилькой, одноклассники мои. Нормальные пацаны, никогда не приставали… Манеры у них, правда, не дворянские… Ты их сильно впечатлил. Понимаешь, они хоть и нормальные, но все хиляки. Я ведь знаю их, как облупленных… А ты — первый настоящий мужик, которого я встретила в своей жизни. И теперь я тебя никуда не… Зеленый! Бежим!