Милашка и красавчик
— он подрос, а его взгляд стал еще более укоризненным, чем раньше. Я задвинул его шкафом и выкрутил лампочку. Нечего мне тут так на меня смотреть!
— А остальные? — мне было не все равно, черт подери, но я даже сам испугался своего голоса — того равнодушия, которое прозвучало в нем.
— Не знаю, — она провела рукой по моему животу и остановилась именно там, где нужно. Я боялся вздохнуть, чтобы не спугнуть ее, но мой меньшенький зашевелился и стал наливаться кровью.
— Какой нетерпеливый мальчик, — улыбнулась Милана и рывком сбросила мое одеяло на пол.
На мне была лишь больничная одноразовая рубаха, которая, разумеется, ничего толком и не скрывала. Мила улыбнулась и, немного расчистив себе место, припала губами к моему достоинству.
В коридоре послышались шаги.
— Мила, Милана, подожди… не надо… а вдруг кто-то войдет?
Она отвлеклась от своего занимательного занятия и улыбнулась, прикрыв глаза:
— Никто не войдет, не бойся. За дверью стоит моя охрана. Но если ты будешь кричать, они действительно войдут. Еще и папу позовут.
Я прикусил язык — а вот такого я от нее не ожидал. Дура дурой, а свое дело знает… Черт, как же хорошо она это делает…
Мила проглотила все, затем аккуратно вытерла влажной мочалкой мой обмякший орган, нежно чмокнула меня в щечку и ушла.
А я лежал и прислушивался к шорохам за стеной. Ждал, когда же за мной придут. Но в комнате темнело, и никто не приходил. Не может быть, чтобы этот умник им ничего не рассказал. А если рассказал, почему я до сих пор здесь, а не в том жутком подвале? Ответ напрашивался сам собой — я зачем-то нужен Рудольфовичу. Но зачем?
И вот, когда я уже почти совсем уговорил себя, что если бы меня хотели убить, то уже давно убили бы, в дверь тихонько постучали. В голове сразу закрутился настоящий ураган мыслей, и главной из них была: «Ну, все, дождался»… Стук повторился — робкий и несмелый — следом дверь скрипнула.
Стоп, остановил я панический круговорот, если меня пришли убивать, зачем стучать в дверь?
— Вы не спите? — раздался женский шепот.
Я с облегчением выдохнул и ответил:
— Нет.
— Я ваша сиделка, мне нужно сменить повязки.
— Входите, — позволил я.
Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы впустить в комнату тонкую полоску света из коридора, и снова закрылась.
А потом прямо надо мной вспыхнула яркая лампа. Я невольно зажмурился.
— Извините, но в темноте я не смогу вас перевязать, — сказала сиделка и заботливо подоткнула уголок моего одеяла.
— Ничего, сейчас пройдет, — улыбнулся я, моргая.
И когда глаза привыкли к свету, я смог ее рассмотреть. Она стояла в дальнем углу комнаты рядом со стулом и переодевалась спиной ко мне. Темные вьющиеся волосы до плеч, фигурка гитарного типа, полные ножки, затянутые в плотные черные колготки. И лямки бежевого лифчика слишком сильно врезаются в кожу. Не мой тип, но сразу вспоминается молодость. Когда я еще встречался со своей бывшей, была у меня знакомая, дочка маминой соседки — рыжая, рыхлая, с большой грудью и толстой попой, покрытая веснушками, казалось, от макушки до самых пяток. У нее даже на половых губах были эти темные пятнышки. Но она же здоровенная была, как хорошая свиноматка. А эта такая маленькая, как обожравшаяся зерном дюймовочка.
Тем временем она надела белый халатик, собрала волосы под голубую нетканую шапочку и развернулась ко мне лицом. И тут же наткнулась на мой взгляд. И залилась краской.
Я усмехнулся и поднял глаза к потолку.
Она подошла к тумбочке слева от моей кровати, достала из нее бинты и какие-то баночки и тюбики, потом бережно сдвинула одеяло с моей груди и задрала рубаху.
— В твои обязанности входит только перевязывать меня?
— Нет, еще мыть, переодевать, кормить, помогать вставать и ходить, когда доктор разрешит, убирать в комнате и выполнять другие ваши мелкие поручения, — она не смотрела мне в лицо.
Симпатичная — личико круглое, щечки пухлые, губки мягкие и нежно-розовые, ресницы длинные, глаза светлые. И такая она вся родная и простая, прямо пахнет от нее влажной землей и весенним лугом, что я не сдержался и протянул руку к ее щеке.
— Ты очень хорошенькая…
Она бросила на меня смущенный взгляд, разрезая бинты.
— Вы тоже… ничего… — она снова залилась краской, когда моя рука спустилась к ее плечу и скользнула на грудь. — Извините, я должна… вас обмыть…
Я убрал руку и кивнул.
И пока она наливала воду в небольшой таз в умывальнике, который находился за полупрозрачной ширмой, я размышлял. В ее взгляде не было негодования, возмущения, злости. Она как будто и сама была не против того, чтобы я трогал ее грудь. Может, она готова и дальше пойти?
Сиделка вернулась к кровати, сдвинула в сторону одеяло и, обняв меня за шею, развязала завязки рубахи.
— У тебя очень нежные пальцы, — заметил я, когда она наклонилась к тазу.
— Работа такая, — улыбнулась она и стала бережно протирать мои плечи и грудь.
Я развел руки в стороны, якобы для того, чтобы она смогла помыть еще и мои подмышки, а на самом деле для того, чтобы проверить. Когда мои пальцы сжали ее попку, она чуть вздрогнула, залилась румянцем, но не отстранилась, не закричала, не стала брыкаться или иначе пытаться остановить меня.
Я потянул ее юбку вверх. Она судорожно вздохнула, но продолжила свое занятие.
— А ты всегда на работу без трусиков ходишь? — спросил я, поглаживая ее обнаженные прелести.
Она задышала чаще и не ответила.
Тогда я обнял ее под попой и попытался закинуть на себя. Резкая боль тут же пронзила мою грудь.
— Что вы делаете? У вас же швы разойдутся! — тихо воскликнула она. — Я… сама… Дайте только перевязку закончу…
Как любопытно, размышлял я, пока она бережно обвязывала меня бинтом, она сюда ради этого и пришла? Хм…
Закончив перевязку, вылив воду из таза и выключив свет, она залезла на меня верхом.
— Вообще-то, вам пока нельзя, — заметила она, наощупь пытаясь попасть моим органом себе во влагалище.
— А если ты сама все делать будешь?
Она вздохнула:
— Тогда можн… о-о-о-о… — и тяжело осела мне на ноги.
— Ум-м-м-м, — простонал я и закусил губу.
Она начала двигаться — сначала медленно и осторожно, потом все быстрее, насаживаясь все глубже. Я с трудом сдерживал стоны, она же кусала палец правой руки. Но, как не старалась, двигалась она не ритмично, и все время норовила съехать куда-то в сторону. Я придерживал ее бедра руками, но этого было не достаточно.
После нескольких минут таких мучений она упала мне на грудь, судорожно всхлипывая. Тогда я подправил угол и начал двигать бедрами в том ритме, в каком было удобно мне. Она тихо скулила мне в плечо, и ее шелковистые губки нежно поглаживали мою ключицу.
Закончив, я просто сбросил ее с себя на пол. Еще несколько минут она сидела рядом с кроватью, тяжело дыша, а затем поднялась и ушла в дальний угол комнаты, где рядом со стулом, возле которого она переодевалась, стояла небольшая кушетка.
А ведь я даже имени ее не спросил, подумал я, засыпая…
Две недели пролетели незаметно.
Днем меня навещала Милана, по ночам развлекала сиделка. Иногда заходил Теодор Рудольфович, интересовался моим самочувствием. Я неизменно отвечал, что все отлично. О Романе Александровиче он больше не заговаривал.
Имя сиделки я узнать так и не удосужился…
А две недели спустя, когда мне разрешили вставать, я попросился в город, сославшись на необходимость навестить маму и друзей.
Сначала я зашел на почту. В моем абонентском ящике, куда мне присылали все письма из дому, лежала одинокая телеграмма. Соседка тетя Люся сообщала, что мама умерла и что похороны назначены на пятнадцатое число. Я опоздал.
Шкаф в моем сердце сдвинулся и из-за него сверкнул глазами подросший червячок. Я смахнул слезу и запер дверь на ключ.
Целый день я слонялся по городу, а когда начало смеркаться, зашел в магазин, купил самого дорогого вина и конфет, а на остановке в палатке — самый большой букет темно-красных роз.
Оля встретила меня холодно.
Я выставил вино и конфеты на стол на кухне. Попытался поцеловать ее в щеку, вручая цветы, но она отстранилась от меня.
— Тебя не было две недели, — проговорила она, глядя, как лилось вино в стакан.
— Я болел…
— Мог бы хотя бы позвонить…
— У меня не было возможности…
— Я беременна… срок восемь недель…
— Я дам тебе денег на аборт…
— Нет…
— Что значит, нет?
— Я не стану делать аборт…
— Почему?
Она не ответила.
Я встал и отошел к окну.
Какое-то время мы молчали.
— Я не хочу обременять тебя, — сказала она, наконец.
Я не ответил.
— Сеня, пожалуйста, скажи, ты любишь меня? — она вдруг обняла мои ноги. И когда она успела подползти ко мне?
— Встань, тебе же вредно… — в замешательстве я попытался поднять ее с пола.
— Ты любишь меня? — упиралась она.
Я покачал головой:
— Утром я уйду… навсегда…
Она поднялась с пола, медленно прошла к двери в коридор и, взявшись за косяк, обернулась ко мне. На ее лице играла жуткая улыбка:
— Сегодня Людмилу Разумовну и Лену вызывали в милицию… — я вздрогнул. — Их возили на опознание… В заброшенном карьере нашли тела троих человек… Это были Олег Степанович, Костя и Женя… У них пулевые ранения головы и прострелены колени…
С этими словами она вышла из кухни, а я тяжело опустился на табуретку и обхватил голову руками. Червячок — а точнее огромный червяк-мутант — выбил дверь, выполз на освещенное место и смотрел на меня сверху вниз укоризненно и печально. Этого не может быть… хотя Милана говорила что-то об этом… я все равно не верю… Боже, что же я натворил?
Я выпил все вино сам. Потом допил водку, что стояла в холодильнике у Оли. Потом нашел початую бутылку коньяка. Потом
еще что-то — уже не помню…
Очнулся я утром на лавочке у ее подъезда. Вероятно, она меня не пустила в квартиру…
Ну что ж, значит, так тому и быть. Я привел себя в порядок в туалете кафе, в котором решил позавтракать. И загнал червяка обратно, заколотив дверь досками. Сам знаю, но теперь мне уж точно отступать некуда.
После завтрака отправился
