Милашка и красавчик

дорогая косметика отстирывается лучше, чем дешевая…

А затем справа появился высокий мужчина средних лет крупного телосложения с чуть тронутыми сединой темными короткими волосами и совершенно белыми ухоженными усами. Его черные глаза сурово взирали на меня из-под нахмуренных черных бровей, а на скулах играли желваки.

— Доброе утро, — произнес он, и звук его голоса разнесся гулким эхом под потолком комнаты.

— Доброе утро, — я мягко сжал плечи Миланы — она посмотрела на меня с удивлением — и отодвинул ее в сторону.

Ее отец окинул меня высокомерным взглядом, особенно задержавшись на моих босых ногах. Затем посмотрел на ноги Миланы. И хмыкнул в усы — не то одобрительно, не то снова презрительно.

— Прошу ко мне в кабинет, молодой человек.

Милана вцепилась в рукав моей куртки. В ее глазах читался страх, недоумение и мольба. Я ободряюще улыбнулся, освободился от ее пальцев и прошлепал следом за ее отцом.

Он сел за стол, мне указал на кресло напротив. Я сел и откинулся на спинку — это было приятно после тяжелого трудового дня и бессонной ночи сидеть вот так в мягком уютном кресле. Еще бы камин потрескивал да бокальчик чего-нибудь согревающего и жутко благородного, а в другую руку — какую-нибудь дорогущую сигару. И можно жить.

— Что произошло? — оборвал он мою блаженную полудрему.

Я вздохнул и выложил ему выдуманную и отточенную за ночь до мелочей историю.

Вначале он хмурился, потом разок даже ухмыльнулся, когда я рассказывал, как мы плутали по ночному городу, а когда я подошел к финалу, он уже смотрел на меня намного приветливее.

— Как ваше имя? — спросил он, когда я умолк.

— Арсений, — я чуть кивнул.

— Сколько вам лет?

— Двадцать один.

— Кто ваши родители?

— Мама бухгалтер на пенсии, отца я никогда не знал, — вероятно, в ответ на этот вопрос он ожидал услышать какую-то душещипательную историю о трудном детстве или о моем сиротстве, но я решил отвечать ему в той же манере, в какой повел разговор он.

— Откуда родом?

Я ответил. Он вскинул брови:

— А здесь что делаешь?

— Пытаюсь заработать маме на лечение.

— Что с ней?

— Рак… — я произнес это слово, и у меня защемило сердце. Как она там? Может, если бы я был рядом, ей бы было легче? Может, я мог бы помочь ей чем-то большим, а не только деньгами?

Отец Миланы внимательно следил за моим лицом.

— Где работаешь?

— На стройке на соседней улице, — у меня в горле вдруг появился комок, который заставлял мой голос звучать глухо.

— Сегодня пойдешь и получишь расчет. Завтра утром придешь сюда. Будешь работать у меня. Милана к тебе привязалась, она тебе доверяет. Этим нельзя не воспользоваться. Но предупреждаю, если с ее головы упадет хоть один волос, я тебя уничтожу. Понятно?

Я кивнул.

— Замечательно, — он слегка хлопнул ладонями по крышке стола. — Свободен.

Я поднялся, вышел в прихожую, где у двери на ступеньке все еще сидела заплаканная Милана. Я улыбнулся, присел у ее ног и медленно развязал шнурки своих кед. Она смотрела на меня и молчала. Я тоже молчал и нежно поглаживал ее ножки.

— Я… еще увижу тебя? — тихо спросила она, когда я обулся и поднялся.

Я провел пальцем по ее подбородку:

— Конечно…

Расчет мне дали быстро — по сути, Костян просто похлопал меня по плечу, Степаныч смахнул скупую слезу, а Жека обнял за плечи и прижал к своей необъятной груди. Почему так? Да потому что я там работал без оформления, договора, трудовой книжки или еще чего-то в этом духе.

А вечером я поехал к Оле.

Она встретила меня взглядом разъяренной львицы, но ничего не сказала. Я тоже молчал.

Она, по-прежнему не говоря ни слова, накрыла на стол, поставила передо мной тарелку свежесваренных макарон с парой крошечных кусочков мяса, обильно политых странного вида подливой, и выложила один кусок хлеба. Пока я ел, она сидела напротив меня молча и лишь горько вздыхала. Но я не реагировал.

Я чувствовал себя настоящим козлом. Наверное, мне стоило кинуться ей в ноги, целовать ее, ползать на коленях и вымаливать прощение. Наверное, она ожидала от меня именно этого. Но вместо этого я спокойно сидел за столом, жевал опостылевшие макароны и почти не смотрел ей в глаза. Но и не прятал взгляд.

Я ей ничего не обещал, не клялся в вечной любви и верности. Да и не изменил я ей сегодня. И нечего на меня так пялиться! Мне тоже есть, что ей сказать и в чем упрекнуть. Тоже мне, оскорбленная невинность нашлась…

— Ты ничего не хочешь мне сказать? — проговорила она, когда я встал к раковине.

— Что ты хочешь услышать?

— Я волновалась…

— Могла бы позвонить…

— Я звонила! — в ее голосе зазвенели слезы. — Я все телефоны оборвала! Но ни ты, ни твои дружки мне не отвечали!

Я машинально потянулся к нагрудному карману, вынул телефон и… Сорок пропущенных вызовов! А у меня телефон на беззвучном и без вибрации… Черт, я действительно виноват…

— Прости, я… забыл включить звук… — объяснение прозвучало нелепо, и выглядело, как оправдание.

— Сеня, я тебя прошу, — она вдруг соскользнула с табуретки и обняла мои ноги, — я тебя очень прошу — если ты не хочешь меня видеть, просто скажи мне об этом. Понимаешь? Я не буду плакать, если ты меня бросишь — в конце концов, ты мне не клялся в вечной любви и верности. Мы просто встречаемся, пока нам обоим это нужно. И если ты встретишь другую, с которой тебе будет лучше, чем со мной, я все пойму. Я не стану тебя останавливать или пытаться удержать. Только скажи мне об этом. Не можешь сказать — напиши. Только не оставляй меня в подвешенном состоянии. Это убивает меня.

— Олечка, милая, — я упал на колени рядом с ней, обнял ее плечи и прижался щекой к ее щеке.

Какая же я мразь…

А потом отнес ее в комнату, уложил на кровать и начал извиняться не словами, а действиями.

Она охала, ахала, выгибалась, кусалась и царапалась, плакала и смеялась, говорила мне какие-то милые глупости и смотрела на меня так, что мне уже хотелось послать к чертям весь этот план, эту дуреху-Милану с ее папашей-гестаповцем, вернуться обратно в бригаду и каждый день трахать Олю и видеть этот взгляд…

Она закричала и крепко сжала меня ногами. У меня на лбу выступила испарина, пот градом катился по спине, собираясь ручейком между лопатками, и я замер, несмотря на жуткую боль в яйцах. Нет, рано…

Я перевернул ее, почти бесчувственную, на живот, предусмотрительно подложив ей под бедра подушку — в таком состоянии она обычно расползается как растаявшее масло по тарелке, и мне приходится поднимать ее бедра руками. Это совсем непросто, несмотря на ее кажущуюся хрупкость. Конечно, было бы проще поставить ее раком вначале, а додалбливать уже на спине, но в сознательном состоянии Олька категорически отказывается от догги-стайла, зато после третьего оргазма из нее можно лепить все, что заблагорассудится — даже любые узлы из Камасутры не проблема. Поэтому я всегда держал под рукой (ладно, на расстоянии вытянутой руки) небольшую подушку и валик — чтобы менять угол.

Олька, конечно, хороша — умница, красавица, в сексе много чего перепробовала и точно знает, где ей хорошо и как ей нравится. А там же еще учить надо — мороки выше крыши. рассказы эротические Да и целку рвать — кому-то приятно, кому-то никак, а кому-то больно… и кровищща… Не люблю я это дело… Но ничего не поделаешь — если хочу добиться успеха, придется потерпеть…

Олька заходилась криком, уткнувшись носом в постель, а я продолжал бить размеренно, но быстро, проникая в нее с каждым толчком все глубже. Но вот она сжала мой член с такой силой, что я просто не смог устоять, и кончил, начинив ее спермой, как мама когда-то начиняла фаршем перец. Она всхлипнула еще пару раз и обмякла, я повалился на нее верхом, тяжело дыша и обливаясь потом.

— Только скажи, Сень, — шептала Оля в полубреду.

Я обхватил ее руками под животом и смачно поцеловал в спину…

Утром в семь я был уже возле дома Миланы. Меня пропустили без проблем — видимо, ее отец предупредил охрану.

Когда я вошел, Милана выскочила откуда-то слева, подбежала ко мне и звонко чмокнула в щеку:

— Я знала, что ты придешь, — сказала она весело. — Идем скорее, завтрак на столе, и папа тебя ждет.

Я улыбнулся и позволил отвести себя в столовую.

Ее отец выглядел намного дружелюбнее, чем накануне — улыбался, шутил и смотрел на меня, если не как на друга, то, по крайней мере, как на очень приятного человека.

— Доброе утро, — улыбнулся он.

— Доброе утро, — кивнул я.

Милана уселась за стол, и указала мне место рядом с собой.

— Сегодня у Миланы пленэр, — проговорил хозяин дома. — Пойдешь с ней. Охрану туда не пускают, а тебя, если ты, конечно, не против, мы представим парнем Миланы. Познакомишься с ее окружением, а потом расскажешь мне о своих впечатлениях.

— Пап! — возмущенно воскликнула Милана. — Я уже не маленькая! Мне не нужна нянька!

— Арсений не будет твоей нянькой, — успокаивающе улыбнулся ее отец. — Он будет твоим ангелом-хранителем. Будет оберегать тебя от всяких неприятностей.

Мила нахмурилась, надула губки и скрестила руки на груди. Я хмыкнул и прикоснулся к ее пальчикам:

— Зато все подружки обзавидуются — у них-то такой «няньки» нет, — и подмигнул ей.

Она улыбнулась и снова принялась за еду.

На завтрак сегодня была овсянка без молока и масла. Редкостная гадость. Но после Олькиной стряпни для меня не было проблемой даже улыбаться и нахваливать отвратительную кашу. К ней давали свежевыжатый апельсиновый сок. А вот за это я готов душу продать — обожаю свежевыжатые соки.

После завтрака отец отправил Милану собираться, а меня поманил пальцем:

— Я хочу тебе кое-что объяснить.

Я подошел к нему. Он взял меня под руку и повел к левой двери, а не к правой, через которую вышла Милана.

— Она рассказывала тебе о своей матери?

Я кивнул. Что-то она тогда говорила насчет мамы, но я особо не вслушивался.

— Мать Миланы не умерла, — он вздохнул и пропустил меня в узкий плохо освещенный коридор. — Она жива, по крайней мере, была, когда я видел ее в последний раз. Она бросила нас, когда Милане не было и двух лет. Меркантильная сука… Ей, видите ли, красивой жизни хотелось, а