Мальвина и Карабас

сквозь них, слепляя два тела, как куски оплавленного металла.

Потом они целовались. Иван Абрамыч не знал, кто был первый, и вообще как все вышло, — но в какой-то момент осознал, что захлебывается Мальвиным ртом, сладким, как варенье, и их языки лепятся в единый дрожащий ком.

— Ну, — сказал он, когда оторвался от нее. У него получилось хрипло, как у Высоцкого. — Ну что? Мальва…

— Я люблю вас, — гундосила та. Иван Абрамыч вздохнул, подумал — «надо бы остановиться», замер… и все-таки потянул с нее платье.

— Ты этого очень хочешь? — спросил он. Не столько ее, сколько себя.

Раздетая Мальва, пухленькая, вся в зеленке, смотрела в пол. «Как папаша», думал Иван Абрамыч, стаскивая с нее трусики.

— А тут тоже голубое должно быть, — сказал он, трогая смешную шерсть, рыжую, как у нутрии.

— Я покрашу, — покорно согласилась Мальва.

— Глупенькая, — Иван Абрамыч зажмурился и ткнул нос в мягкие розовые шары.

Мальва пыхтела, потом взялась скулить. Ей хотелось громче, но она стеснялась и гудела с закрытым ртом, в себя, как трансформаторная будка. Иван Абрамыч упоенно целовал, лизал, жалил, подсасывал, подминал упругое изобилие, месил его, как тесто, наминал и нашлепывал до красноты… Потом взял одуревшую Мальву за попу и повел к постели. Сны сбывались.

— Сама напросилась, — хрипел он, толкнув ее в гору подушек. Он так больно хотел ее, что вдруг стал злым.

Мальва упала, махнув голубым локоном. Иван Абрамыч лихорадочно разделся и распихнул ей ноги.

— Ааай!

Его член уперся в Мальву, как бур. Та пискнула и замолкла.

Наступила тишина: Мальва таращила глаза, вновь поголубевшие, а Иван Абрамыч бурил ее, пока не уперся лобком в лобок.

— Ну вот. Больно? — спросил он.

Мальва качнула головой, по-прежнему тараща глаза.

— Ну чего таращишься? Дурочка, — Иван Абрамыч нагнулся к ней и стал целовать, изнывая от блаженства, и потихоньку шуровать в узкой плоти, натягивая ее по всей длине.

Мальва пищала и стеснялась, но потом завелась и обслюнявила ему всю бороду. «Откуда в ней это?», думал Иван Абрамыч, чувствуя ее женственность, густую и могучую, как лава. Он никогда никого не хотел так, как эту глупую девчонку с голубой головой, и не щадил ее; «больно — сама виновата», думал он, чувствуя себя кровожадным зверем. — Вот тебе, вот тебе, — хрипел он и долбил ее, закатывая глаза.

Яйца гулко шлепали по липкой плоти. Член искрил и купался в персиковой влаге. Сны стали явью, или явь стала сном — он не знал. Мальва подвывала ему, стараясь выть в тон. Она была большой, спелой, изобильной, как сады Малого Фонтана, юной и свежей до слез, и все ее тело, и глаза, и груди, и даже голубые волосы кричали о любви. Ивану Абрамычу было страшно и сладко трахать ее…

— Вот тебе, — скулил он, морщась от знакомой блаженной боли. Огненная река подперла к яйцам, прорвала шлюзы — и лилась, лилась в Мальву без конца и края, наполняя ее искристым током жизни. «Надо бы выйти… ничего, залетит — и будет всегда моя» — думал Иван Абрамыч, но не головой, а чем-то другим — наверно, печенками. Он вдруг стал пустым и сладким, и рухнул на Мальву, и лежал, трогая языком соленую кожу.

— Не думай, это еще не все, — говорил он сквозь зубы. — Это была только присказка, сказка впереди… Страшно?

— Не, — отзывалась басом потрясенная Мальва.

— Больно?

— Не. Чуточечку…

— Стыдно?

— Ииыыы…

— Нравится?

— Ииыыы!

— Вот погоди у меня. — Иван Абрамыч слез с нее и встал на колени у кровати. Исцарапанная Мальва была перед ним вся, как блюдо на столе.

Он начал с грудей. Язык горел от их соли, и горечь хотелось затушить ею же — до ожогов, до оскомины. Намучив соски, он перешел к подмышкам, потом спустился ниже, к бедрам и к ногам.

Он лизал Мальву опаленным языком, и Мальва блестела в его слюне, как золотая рыбка в масле. Она неуверенно стонала, прислушиваясь к ощущениям, но когда Иван Абрамыч подобрался к окровавленной раковинке, бедрышки сразу пошли в танец:

— Не надо… ну что вы дел… я стесняюся… очень… — протестовала Мальва, истекая сладкими ручьями под языком Ивана Абрамыча. Тот лизал ее прямо в распахнутую сердцевину, а потом приподнимал голову и теребил, месил, звонко шлепал лиловое веретено, перемазанное кровью и клеем.

— Не надо, — глухо басила Мальва и распинала ножки, подставлясь ласкающей руке. — Не надо… не… надааааээээыыыы… — выла она, закатив глаза, а Иван Абрамыч смотрел, как она корчится в оргазме, мял ей брызгучую сердцевину и злорадно ухмылялся, чувствуя себя настоящим палачом.

— А теперь ешь! Твоя девственность, — он совал руку ей в лицо, и она покорно слизывала с нее кровь и соки. — И здесь, — он прильнул к ее губам, передавая им вкус жгучего железа. Потом ткнулся в распоротую раковинку, уже не такую узкую, и вновь натянул ее свежим колом.

Посвящение Мальвы было обрядом, древним, как сама жизнь, а он был не Иваном Абрамычем Лобановым, бухгалтером фирмы «Юнитрейд», а богом любви, каменным брызгучим фаллосом, горящим от желания…

— Ты хотела этого, да? Очень хотела? — говорил он, коварно улыбаясь. Мальва, красная, как мак, жалобно смотрела на него. — И я хотел этого, и сейчас хочу. Я вот как хочу!!! — всаживался он в нее, и Мальвины груди колыхались, как желе. — Ты думаешь, что любишь меня, но на самом деле ты меня просто хочешь, и все. Хочешь, хочешь, хочешь, — приговаривал он с каждым толчком. — Я научу тебя любить меня. Я научу тебя, глупая Мальва, девочка с голубыми волосами… А сейчас — вот тебе, вот тебе, вот тебе…

Он снова

влил в нее реку семени, и потом никак не мог насытиться — шлепал, тискал, гладил, лизал и снова шлепал Мальву по звонкой попе, малиновой от секса, и Мальва кричала, оглушенная новой жизнью своего тела.

Потом она пела и прыгала, и Иван Абрамыч не знал, где большее блаженство — натягивать колом податливое лоно или смотреть на ее лицо, розовое в голубом, счастливое, как никто никогда еще не был счастлив в Одессе.

***

Назавтра она пришла к нему с голубой шерстью на лобке.

Иван Абрамыч не сдержался и хрюкнул.

— Что? — отпрянула Мальва, голубая с двух сторон. — Вы сами просили…

— Ничего, ничего, не обращай внимания, — скалился Иван Абрамыч. Щеки ползли против воли.

— Я тоже могу посмеяться, — отодвинулась Мальва. — Думаете, весь из себя? Вон жопа какая, волосатая, как медведь гималайский. И пузо в складках.

— Где? — поджал живот Иван Абрамыч. Это была больная тема.

— А это? Типа бицепсы, да? — Мальва попыталась ухватить его за складку, но тот отскочил. — И борода… Карабас-Барабас! И лысина…

— Мальва!

Эта тема была еще больнее.

— Ее тоже зовут Мальва? Лысина Мальва? Привет, тезка! — Мальва попыталась погладить Ивана Абрамыча по макушке. Глаза у нее были уже не синие, а прямо-таки лиловые.

Через минуту она пулей вылетела из его квартиры, одеваясь на бегу.

— И не приходи! И в дверь не звони! И сиськами тут своими не труси! — орал голый Иван Абрамыч, подвывая от тоски.

Он ненавидел себя в таком ступоре, но выйти из него было еще труднее, чем успокоиться. Хлопнув дверью, он сел на пол, посидел, потом оделся и вышел на улицу. Бабульки провожали его взглядами.

Опомнился он в парке. Ноги сами поднесли его к скамейке и сбросили туда тело, как надоевший груз.

— Уфффф, — выдохнуло тело.

«От кого я убегал? Не иначе, как от себя, дурака», думал Иван Абрамыч, глядя в небо.

— Что, с девушкой поссорились? — спросил кто-то рядом.

С минуту Иван Абрамыч смотрел на паренька, потом просто кивнул и облокотился на спинку.

— Она стерва, да? — продолжал паренек.

— Да, — вдруг сказал Иван Абрамыч и вновь разозлился.

— Ну так и плюньте! Она вас не стоит. Подумаешь, Мальвина!..

— Мальвина? — закричал Иван Абрамыч. — Откуда ты знаешь? Подслушал, гнида? Подсмотрел, да?

Он вскочил и рванул прочь, не слушая оскорбленного паренька. (Специально для ) Отшагав метров триста — рухнул в кресло уличной кафешки и принялся драть нитки из футболки (дурная привычка детства).

Ему казалось, что весь город в курсе, какой он дурак.

— Разрешишь?

К нему подсела шлюха.

Иван Абрамыч не разрешил, а просто не знал, как запретить.

— Ну. Мы расстроенные такие. Об чем грустим? Ладно, не хошь базарить — не базарь. Со мной тебе будет заебись. Я не какая-нибудь там, у меня нет голубого сияния вокруг головы, но…

— Вы сговорились все, да? — Иван Абрамыч вскочил, опрокинув стул.

Покоя не было.

Он пристраивался к другим кафешкам, но в одной кто-то крикнул — «Карабас-Барабас!… « (он не успел понять, что это кафе так называется), в другой ему подсунули рекламу эстремальных красок для волос… Вся Одесса знала о его беде и смеялась над ней так, как умеет смеяться только она. Даже синее небо казалось ему подлым намеком.

Входя в свой двор, он не удивился, поймав тихое бабулечье:

— Сейчас будет история…

— Иван Абрамыч! Я вас как брата!… — поймал его Мироненко в коридоре. — Сидит, понимаешь? У комнате. Я вас прошу, родной мой… Мучиется телятко. Поговори с ней…

Иван Абрамыч подумал и кивнул.

Через двадцать минут он был в комнате Мальвы.

— Мальва, — позвал он.

Голубая голова повернулась к нему.

Она хотела быть сердитой и величественной — но взгляд споткнулся о бороду, выкрашенную в ярко-синий цвет, и щеки сами поползли в стороны.

— Ой…

— Ага, — сказал Иван Абрамыч. — Теперь я не просто Карабас-Барабас. Теперь я Синяя Борода.

Минуту или больше Мальва боролась со щеками, пытаясь сердиться. Но не смогла, фыркнула — и сразу же с облегчением кинулась ему на шею.

Розовый нос ткнулся в красный кадык Иван Абрамыча, синяя борода — в голубые локоны; счастливая Мальва подпрыгивала, терлась об него, стискивала до хруста — и ржала, как ненормальная, и он ржал вместе с ней.

Сзади выглядывал папаша Мироненко, готовый пустить слезу.

— Телятко, — шептал он.