Ханко

побыть с кем-нибудь близким. Нарвав по пути большой букет ярких фиолетовых и темно-розовых сентябринок я посидела на крохотной покосившейся лавчонке (отчим давно запустил могилку и совсем не бывал там), повыщипывала проклюнувшуюся сорную траву, безмолвно поделилась с мамой случившимся счастьем и отправилась домой.

По пути я радостно улыбалась прохожим, приветствовала их, а они в ответ приподнимали соломенные шляпы, и их пасмурные лица тоже озаряла добродушная улыбка.

А подойдя к дому, я увидела его! Он сидел на ступенях, угрюмый, что то рисовал прутиком на песке. Завидев меня, Ханко вскочил и почти бегом бросился ко мне. Я растерялась, испугалась:

— Что-то случилось? — спросила я, и сердце мое оборвалось.

А он улыбнулся и крепко прижал.

— Скучал! Я скучал! — шептал мне на ухо и прямо во дворе вдруг поцеловал меня прямо в губы, а я... а я обвила руками его шею и подхватила песню наших губ, танец наших языков, мелодию нашего поцелуя. Мне снова стало печь внизу живота, и я поняла, что опять хочу близости, причем прямо сейчас, немедленно, не дожидаясь ночи (средь бела дня!)

Я потащила его в дом, крепко держа за руку, и вот едва захлопнулась за нами дверь, как я вновь обвиваю его шею и целую, целую, целую. Его горячее дыхание обжигает мне лицо, я чувствую твердь в его штанах, и я снова хочу ощущать его в себе. Я уперлась ягодицами в стол, а Хан вдруг опустился передо мной на коленки и глядя задорной улыбкой на меня снизу вверх запустил руки мне под платье. Я вздрогнула и на миг замерла, остановился и он, но вот уже вновь его руки (его войска) неумолимо ползут (наступают) по гладкой ткани чулок, и вслед за ними приподнимается подол платья, вот уже показались колени, вот платье на три четверти выше колен, вот уже видны резинки чулок и ремешки отходящие от них к поясу. Я затрепетала и закрыла глаза. Я знала, что из-под платья уже показались трусики, стыд и срам, да только мне было все равно, хоть грех и ад, я знала, что Ему я позволю делать все, знал это и он, и не заставил себя долго ждать. Сначала я ощутила его горячие поцелуи на бедрах, на нежной коже, не прикрытой чулками, затем они двигались все ближе к центру и вот он уже прижимается щекой к моим трусикам. Тонкая ткань, нелепая белая тряпочка поползла вниз, оставшись чуть выше колен, а мой нежный набухший бутон уже ощущал теплое дуновение ветерка, горячее дыхание моего возлюбленного. А потом были поцелуи и ласки языком, прямо там, в самом центре моей срамной щелки, в самом сердце моей розочки. Ах, как он терзал меня этими ласками, мои колени задрожали и стали подгибаться, одновременно, по всему телу растеклась приятная истома, и аленький бутон розочки едва заметно пульсировал в такт блаженным волнам.

Ханко стянул с меня платье (как только не запутался в застежках, пуговках, лямках, шнуровках). Он разул меня и стянул чулки. Он уложил на кровать и целовал белоснежные ноги и плечи, груди и спину. Он видел мольбу в моем взоре, но распалял меня еще больше, словно печь в бане. И когда я была уже на грани, когда мне хотелось выть от нетерпения и желания, я ощутила, как он заполнил меня и мерно двигался, взад, вперед, доставляя мне немыслимое наслаждение. Я раз за разом проваливалась в пропасть, но никак не могла насытиться им.

А перед закатом, он ушел, я ощутила это, пребывая в полудреме, совсем выбившись из сил.

Ушел, чтоб снова прийти после полуночи, дрожа от холодной речной воды и августовской ночной прохлады.

Проходили дни и ночи, и снова мы наслаждались друг другом, познавая друг друга, и с каждым разом все более расширяли границы нашей страсти. Его язык, казалось, побывал везде, во всех срамных и запретных местах моего тела. А я однажды просто склонилась и вместо того, чтоб просто поцеловать, погрузила его член в рот и принялась ласкать его там, посасывая и перекатывая языком, словно карамельную лакомку на тростинке. Он любил целовать мои ножки, самый низ (вот безумец), пяточки и пальчики на них. Я смущалась, но замирала от блаженства. Мне нравилось тянуть его за волоски на груди, а его очень забавляли мои подмышки, хотя я всегда стеснялась и прятала их от него. Мне жутко нравились его ласки язычком моей розочки, он знал, какой именно лепесток, в каком месте нужно целовать, а какой посасывать, а еще при этом он погружал в меня пальчик и шевелил им внутри, тогда меня очень быстро накрывала волна блаженства. Но так было не всегда. Иногда мы просто молчали, вместе обнявшись, наслаждались теплом тел и думали каждый о своем.

А потом он ушел на фронт и я про него больше не слышала.

Он, конечно же, остался жив, это я точно знаю... знаю и все тут. Возможно, он даже пытался меня разыскать после войны (вернее будет сказать между войнами), даже писал письма. Скорее всего, я допустила досадную ошибку, когда писала ему свой адрес и его письма для меня ошибочно уходили к другому адресату. По крайней мере, мне так хочется думать.

Да, у нас была последняя ночь, но это слишком уж личное, про это я умолчу, уж не обессудьте.

И в конце хочется вернуться доброй памятью к моей маме. Как я уже говорила, от мамы мне досталось большая шкатулка с украшениями. Все украшения у нее были из серебра, ибо золото она не признавала. «Серебро от Бога, — говорила она, — а золото от дьявола».

В тот прощальный вечер, я достала шкатулку, отыскала там небольшую серебряную брошь в виде парящей над морем чайки и прицепила на форму моему Хану, прямо напротив сердца.

«Пусть она схоронит тебя от пули, убережет от осколка, защитит от штыка» — прошептала я тогда.

Я уверена, что так оно и было, так и есть теперь. И сейчас мой Ханко где-то, живой и здоровый, бодрый и не увечный. Разве что повзрослевший и возмужавший, ведь лет прошло немало! Ходит на баркасе за рыбой, или выращивает виноградники на южных склонах, или сторожит огонек на стареньком маяке.

Так оно и есть теперь.

Все верно.

Так и есть.

Я точно знаю...

/Автор рисунка Luсiо Аmitrаnо/