Гамбит Стаховского

на диван, снимает остатки одежды, пристально глядя в лицо. Вместо золотых волос перед глазами мелькает угольно-черная голова, но всего лишь на миг.

— Тетя Лара, — безумный шепот в ключицы, — моя мечта.

Я горю, плавлюсь, сгораю, в его огне. Опускаю руки ему на плечи, ощупываю гладкую кожу, прикасаюсь к его груди, припадаю губами к соскам, пахнущим корицей. Он тихо смеется; закрываю глаза и на ощупь, словно слепая, исследую это тело. Я дрожу, когда мне в губы просяще — настойчиво толкается мягкая шелковистая головка. Я всегда любила это ощущение. С наслаждением обхватываю ее губами, боясь только одного: не забыла ли я технику этого дела. Но, судя по реакции хозяина, нет. Резким рывком переворачивает меня, я оказываюсь под ним.

— Моя очередь, тетя Лара.

Прости, Эд. Этот мальчик сильнее меня. Он берет все без остатка, ничего не оставляя тебе, нахально занимая между моих ног твое место. А ты, кажется, даже не против.

Я не помню, ничего не хочу помнить. Только его губы, выдохнувшие мое имя в сгорающий от желания нерв. Только его язык, начертивший на моем теле свою роспись. Только его пальцы, бесстыже и нагло проникающие во все ждущие ласки уголки. Только его серые глаза с расширенными атропином зрачками. Только он сам — гордый и сильный — в моей влажной темноте, благодарно принявшей его в себя. Только мой стон, разорвавший воздух, мой полузвериный крик, и его в ответ.

За окнами дачи падает темнота. Говорю тихо:

— Мне пора.

Мне, действительно, пора.

— Я останусь, — отвечает он.

— Позвони маме, — меня передергивает от этого слова. Бедная, бедная Лиза, — она будет волноваться.

— Позвоню.

Подбираю с пола ошметки одежды: блузку без пуговиц, мятую юбку. Становится стыдно, я краснею, понимая, как выгляжу в глазах двадцатилетнего парня. Старая кошелка ползает в поисках трусов.

— Тетя Лара, тебе помочь?

Горячие руки обхватывают сзади, наклоняют вперед, опирают грудью о стол. Колени бесцеремонно раздвигают мои ноги, и его желание без лишних прелюдий заполняет меня до упора. Держит за шею, не давая поднять голову, двигается медленно, не ускоряя темп, и я завожусь, коротко вскрикивая. Проникает пальцем в анус, поглаживая самого себя через тонкую перегородку. Тяжело дышит, и я, чувствуя его скорую разрядку, кричу сама, рвусь на куски под его ладонью. Вбивается в меня молотом:

— Моя… Будешь… Всегда…

Взрывается внутри, падает лицом мне на спину, прихватив зубами кожу между лопаток.

Я открыла дверь, надеясь проскользнуть незаметно мимо комнаты мужа, но он вышел.

— Хорошо отдохнула?

Цепким профессиональным взглядом окинул меня всю. От растрепанной прически до порванных чулок и рук, придерживающихблузку за ворот.

— Я была у… Лизы, — черт, больше никогда не смогу произнести имя подруги без заминки.

— Вижу, — равнодушно бросил муж, закрывая свою дверь.

Я просидела в ванной два часа, пытаясь смыть с тела следы чужих рук и взгляд Эдмунда. Если бы не оказалась такой трусихой, то вскрыла бы себе вены.

— Дорогая, ты дома?

Рука с расческой замирает в миллиметре от волос. Я уже готовлюсь ко сну, но непривычно мягкий голос и давно забытое обращение «Дорогая» заставляют нервничать. Слышу, как муж проходит в комнату, не разуваясь, и мне хочется провалиться сквозь землю. Обходит туалетный столик, присаживается на кресло рядом, закуривает, смотрит на меня сквозь хулиганский прищур. А ведь раньше никогда не курил в комнате. Идеальные волосы, стального цвета костюм, ослепительно белая рубашка, галстук, и даже носки… Воплощение безупречного стиля. Стараясь держать себя в руках, продолжаю расчесывать волосы.

— Как провел день? — кажется, получилось вполне по-светски.

— О, великолепно, — тут же отзывается он, — особенно последний час.

Чувствую подвох, но пока не могу понять, какой. Успокаиваю себя тем, что мы давно ничем друг другу не обязаны.

— Ты не знаешь, дорогая, — опять этот тон, источающий ядовитый мед, — что бы это значило?

На гладкую поверхность столика планируют несколько распечатанных фотографий. Сколько человек может не дышать? Минуту? Две? Три? Если дайвер, то, наверное, и десять. Я побила все рекорды: не дышала вечность, рассматривая четкие снимки. Вот он берет меня сверху, вот сзади, вот я наслаждаюсь его пряным соленым вкусом. Объектив камеры бесстрастно фиксирует удовольствие на моем лице; лица партнера, напротив, не видно. Оно либо повернуто, либо замазано фотошопом.

Эдмунд подходит ко мне сзади, сильные пальцы давят на плечи и массируют напряженные мышцы. Он увеличивает нажим, становится больно; еще немного, и он просто сломает мне шею. Обхватывает мое горло замком, сжимает до безотчетного страха в глазах. Отпускает, оттягивает ворот халата на спине, видит след чужого укуса между лопатками, улыбается мне в отражение, наклоняется и обжигает дыханием:

— Я сейчас схожу в душ, а когда выйду, хочу услышать объяснение. Желательно, правдоподобное. Ты же знаешь, я не люблю, когда мне лгут.

Сколько у меня времени? Обычно он проводит в ванной долго, но это обычно. Я бросаю взгляд с одного снимка на другой, хочу понять только одно. Зачем? Это не муж, я соображаю сразу. Стас. Он установил камеру на даче и специально привез меня туда. Теперь я вспоминаю, как расчетливо он укладывал мое тело так, чтобы оно оказалось перед объективом. Маленький мерзавец! Горло душат рыдания. Я не знаю, что сказать мужу. И вдруг понимаю, что мне сразу показалось странным в его позднем приходе: он не снял кобуру с пистолетом. Хотя это было первое, что Эд делал, заходя в комнату вот уже 18 лет подряд. Звонок на сотовый раздается так неожиданно, что я вздрагиваю.

— Лара, — гаденыш перестал называть меня «тетя», — ты уже все знаешь?

— Зачем ты это сделал, сволочь? — выкрикиваю в ответ.

— Хочу, чтобы ты спала только со мной. Я немного знаю таких людей, как твой муж. Если я пообещаю уничтожить эти снимки, он даст тебе развод.

— Ты — малолетний дурак. Он никогда не даст развод.

Дверь ванной хлопает нарочито громко. Даю отбой собеседнику, вжимаюсь спиной в угол и готовлюсь к худшему.

— Ну? — Эдмунд тверд, как скала, и полностью одет. Он не принимал душ, давая мне время собраться с мыслями.

Хороший следователь, плохой следователь. Кто в роли хорошего? Кто в роли плохого? Или один в двух лицах? Знакомьтесь, господа, перед вами Эдмунд Мстиславович Стаховский.

— Слушаю тебя, — настойчиво напоминает он.

— Эд, — начинаю я, кусая губы, — пожалуйста…

— О, нет, — он отмахивается от моего детского «прости», — избавь меня от глупых извинений. Мне плевать с кем и где. Интересует одно: почему эти снимки разгуливают по Интернету? Почему моя красавица — жена светит голым задом, на который сейчас дрочат миллионы извращенцев?

Да, ему плевать, но такой компромат в сети для него — выстрел в спину.

— Успокойся, — говорит муж, когда я уже едва не плачу, — это не из сети. Пришло сегодня на наш общий почтовый ящик. Правда, я не понял, кому предназначалось — тебе или мне. Но это уже неважно. Я все проверил, в Интернете снимков нет. Пока.

Наконец, он снимает кобуру и прячет пистолет в сейф. Наливает в бокал джин, добавляет тоник, взглядом спрашивает меня: «Будешь?». В ответ на мое: «Нет», — пожимает плечами.

— Продолжим? — как будто ему когда-нибудь требовалось разрешение. — Файл послали из интернет-кафе. Лицо грубо замалевано фотошопом. Видимо, твой, — театральная пауза, дающая мне ощутить всю глубину своего падения, — партнер догадывался, с кем имеет дело, но не понимал этого до конца. Уже завтра утром я буду знать о нем все. Хотя, могу предположить и сам. Стас?

— Тело молодое, — поясняет он в ответ на мое недоумение, — к тому же он давно ест тебя глазами.

Молча киваю, отрицать бесполезно.

— Две дуры, — ставит он нам с Лизкой диагноз, — вы никогда не задумывались, почему у мальчишки пустая биография?

— Потому что все бумаги сгорели.

Эдмунд смотрит на меня, не мигая, как ворон.

— Ведь так? — я настойчиво добиваюсь ответа. И чувствую остатком рассудка, что мне не хочется его слышать.

— Так, да не так, — начинаетмуж.

Личное дело Стаса уничтожили по совету психолога детского психолога. Самого парнишку с ангельским взглядом отдали первой же паре, которая изъявила желание его усыновить.

— Это была твоя клуша-Лизка, — безжалостно заканчивает Эдмунд, — надеюсь, теперь ты понимаешь, что пацан — сумасшедший. Он — полный псих. И ты с ним спишь. Бурные аплодисменты, моя дорогая, переходящие в продолжительные овации.

— Почему ты молчал?

— Потому, что не мог даже представить, что моя жена собирается с ним трахаться. А на твоих придурковатых друзей мне плевать.

Закидывает в горло стакан джина и спокойно отправляется в комнату.

— Что мне делать, Эд? — беспомощно спрашиваю его.

Свою единственную защиту, свою стену, за которой хотела спрятаться 18 лет назад и которая сейчас дала трещину.

Оборачивается уже на пороге, приподнимает брови, черные глаза непроницаемо холодны.

— Ну… Либо разберешься сама, либо придется мне. И тебе не понравится то, как я это сделаю. Только не натвори глупостей, Лара. Помни, что ты жена офицера.

Дверь закрывается, щелкает замок. Между нами пропасть, и мне через нее не перепрыгнуть.

В кого ты превратился, Эдмунд Стаховский? Когда успел стать чудовищем? Почему я этого не заметила?

Раньше он иногда не запирал сейф с оружием, но сегодня несгораемая штуковина закрыта на все замки. Ты — хороший следователь и отличный психолог, полковник ФСБ.

Набираю номер подруги, она зевает.

— Лиза, Стас дома?

— Ларочка, ты? Он на даче у друга решил пожить. Друг в командировке, оставил ему дачу и машину. А зачем он тебе? Сегодня приезжал — такой спокойный.

Да уж, спокойный. Этот псих разрушает все, к чему прикасаются его мерзкие руки. Хватаю ключи от машины, кое-как одеваюсь и мчусь по вечернему шоссе в сторону дачи.

Распахиваю незапертую дверь, влетаю в комнату. Стас, закрыв глаза, слушает музыку в наушниках. Голый блестящий торс, джинсы расстегнуты, рука рваными движениями, видимо, в такт, водит по стволу, сжимая и разжимая его. Над губой дрожат прозрачные капельки пота, которые хочется слизнуть. Грудь