Барбарис

же встрэчний, тэбе нужно будэт дэлать там все врэмя. Тогда ти сможэш остаться в нашэм мире. Запомныла?

— Да! Но как мне найти мужа?

— Нэ знаю. Ищы. Ти должна будэш узнать его. Он можэт прынять какой-ныбудь савсэм другой облык, чтобы спрятаться от сваего врага. Ищы, сколько хватыт тэрпэния. А тэпер — или ти идешь, или навсэгда остаешься в своем мире. Раз! Два!..

— Иду! Иду! А куда идти-то?

— Вот глупая дэвчонка! В мэня! Два с половыной!..

Зажмурившись, Варя нырнула в зеркало.

Лоб ни обо что не стукнулся. Открыв глаза, Варя увидела вокруг свою же комнату — но только наоборот. Справа налево.

«Конечно. Я же в зазеркалье», подумала Варя.

— Куда дальше? — спросила она у зеркала.

Но оно молчало. Никакой ряби на нем не было — обыкновенное стекло.

На миг Варю кольнула зябкая, как сквозняк, мысль. Ужасно захотелось попробовать сунуть обратно, в предзеркальный мир, хотя бы палец.

Пересилив себя, Варя отвернулась.

— Наверно, нужно выбраться из квартиры, — сказала она себе.

За дверью был не наоборотошний коридор, и за ним — не зазеркальная Москва, как она думала. В глаза Варе вдруг ударил яркий свет — такой яркий, что некоторое время ее глаза ничего не видели.

Когда она проморгалась — увидела перед собой выжженную степь, и по ней — дорогу, покрытую размокшей пылью. Как видно, недавно прошел дождь, и пыль слиплась в рыжее месиво.

На горизонте виднелись очертания какого-то города.

Варя снова зажмурилась, глубоко вздохнула, открыла глаза — и ступила босой ногой на дорогу, блестевшую на солнце. Дорога чавкнула, и сквозь пальцы пролезли рыжие глиняные червячки.

Варю передернула брезгливая судорога. Она осторожно ступила в грязь второй ногой — и, чавкая, медленно пошла вперед, расставляя руки, чтобы не поскользнуться. Ноги моментально отяжелели, одевшись в глиняные калоши выше щиколоток.

Варя морщилась, кривилась и шла, плюхая ступнями по рыжему студню. Ужасно хотелось повернуть обратно, но она не останавливалась и шла вперед, отдаляясь все дальше от двери, от зеркала Сулеймана и от своего мира.

Пекло обжигающее солнце. Вдалеке виднелись минареты, купола и башни, как на старых картинках. Они плыли в жарком мареве, как прозрачные, и Варя думала, не мираж ли это.

Навстречу Варе двигались далекие точки — путники верхом на лошадях или на верблюдах. Чем ближе они были — тем больше Варе кололо под ложечкой. «А ведь я в одной ночнушке», думала она…

Невыносимо хотелось пить. Пройдя полкилометра, Варя совершенно обессилела. Когда путники поравнялись с ней, она крикнула им:

— Простите! Извините!..

Трое мужчин — двое на одном верблюде и один на другом — придержали животных и посмотрели на Варю так, что ее пробрала зябкая оскомина, несмотря на жару.

— Извините! Не подскажете, что это там за город? Далеко до него? И… может, у вас есть немножко попить?..

Путники переглянулись и расхохотались. Варю снова пробрала оскомина — вдвое сильней.

— Глоток воды — ничтожная цена за такую шлюшку, клянусь своим гаремом! — сказал один из них.

— Откуда ты взялась, что не знаешь великого города Авксома и как к нему добраться? — спросил другой.

— Пешком, раздетая… Видать, опоили опиумом да и бросили, — добавил третий.

— Почему вы… думаете, что я шлюха? — спросила Варя.

Путники, казалось, были безмерно удивлены.

— А кто ты? — спросил один из них таким тоном, будто спрашивал «ты действительно думаешь, что ты Наполеон?»

— Я… неважно, кто я. Я иду искать своего мужа, ифрита Максуда ибн Асафа! — с вызовом заявила Варя.

Путники снова переглянулись и расхохотались вдвое громче.

— Вот что делает с правоверными опий! Ай-яй-яй! — покачал головой один.

— Ничего, сейчас мигом протрезвеет, — сказал один и спешился. — Ничего так не отрезвляет шлюху, как хорошая ебля, клянусь подвалами эмира!

Варя пятилась, чавкая грязью, а здоровенный лысый мужик, обмотанный грязными цветными тряпками, скалил желтые зубы и шел прямо на нее…

Поскользнувшись, Варя шлепнулась в глину, облепившую ночнушку теплым киселем.

— Ай, ай! В соусе молодая плоть еще вкусней, — ухмылялся тот. Двое других тоже спешились и приближались в Варе, вжавшейся в грязь.

— Я не шлюха! Вы ошиблись! Я… я… — пищала она.

— Ну как же не шлюха? Ай, ай, — укоризненно качал головой лысый, возвышаясь на Варей. — Простоволосая, с голыми ногами, сиськи торчком…

То, о чем папросыт тэбя пэрвий же встрэчний, тэбе нужно будэт дэлать там все врэмя, — вдруг вспомнилось ей.

Варя почувствовала, как ее сердце проваливается куда-то в печенки. Встав, она дала шершавым рукам стащить с себя ночнушку, мазнувшую грязью по лицу и волосам…

Три пары рук лапали ее тело, размазывая по нему теплую глину. Было невыносимо стыдно и странно, и нервы колол мятный холод, и во рту отдавало горькой солью… Два рта слюнявили ей оба соска сразу, а задницу, бедра и срамоту тискали, смачно шлепали и терли жадные руки. Казалось, они принадлежали многоротому, многоликому джинну, который хотел заживо сожрать ее…

Потом Варю повалили на обочине, где было посуше. На нее по очереди влезали потные, тяжелые тела и выдалбливали меж разведенных ног жаркий ритм. Каменные члены вплывали в Варю, как в масло, натягивали ее до ребер и заливали нутро горячими фонтанами — снова, снова и снова, пока разъебанную утробу не свело кисло-соленым спазмом, и Варя, одуревшая от животной похоти, не выпустила в своих любовников мутный фонтан, извиваясь в грязи. Вокруг загоготали, и потом три пары рук шлепали и тискали ее, мыльную от глины и спермы, как лошадь или собаку.

Варя потеряла счет, сколько раз ее выебли. Отвращение, распиравшее нервы сильнее похоти, засело склизким комом в горле, и чем дальше, тем сильней ее тошнило — то ли от брезгливости, то ли от мучительных оргазмов, не отпускавших горящую утробу.

В конце концов ее подняли, поставили на ноги, которые разъезжались в стороны, как у теленка, влили в горло какого-то обжигающего пойла, навьючили на верблюда, как мешок, и куда-то повезли.

— Не велит Аллах такую горячую кобылку на дороге бросать, — слышала Варя сквозь звон в ушах.

Она была голой и вывалянной в грязи, как котлета в соусе (ночнушка ее так и осталась на обочине). Грязь стекала с волос на щеки и шею, и у Вари не было сил вытереться.

— Куда мы едем? — спросила она, едва раскрывая рот.

— Как куда? В славный город Авксом, где ты сможешь принести много пользы правоверным, клянусь твоим сладким лоном!

— А… почему мы едем в другую сторону?

— Никогда не слыхал таких странных вопросов! Все правоверные знают, что город Авксом заколдован, и попасть в него можно, только направляясь не к нему, а от него…

«Ну да. Я же в зазеркалье», — вспоминала Варя. — «Итак, теперь я шлюха. Каково это?» — спрашивала она себя, думая об этом со странной гордостью.

После оргазмов тело растекалось патокой, мозг обволокло жаркое марево, и Варя отдалась ему, отключаясь от дороги, любовников и своих мыслей…

2.

… Однажды вечером неотразимая Барбарис, перебирая драгоценности в резных ларцах, обнаружила потертую медную подвеску.

Задумчиво уставившись на нее, она вертела бурую, тронутую прозеленью медную пластинку в тонких пальцах, покрытых узорами менди. Пластинка пробудила целый рой воспоминаний, и он вторгся в голову прекрасной Барбарис, вытеснив мысли о текущих делах…

Это был первый ее значок, подтверждающий, что она может выбирать клиентов по своему усмотрению, а не отдаваться всем и каждому. Такие значки выдавали самым прибыльным шлюхам в славном городе Авксоме, где Барбарис начинала свой долгий путь.

Опустив голову, она снова вспоминала то, что улетучилось на дальний край ее памяти — как ее привезли в Авксом, вымыли, выставили голышом на невольничьем рынке, и как она вздрагивала, когда покупатели дергали ей соски и щупали, как сочится ее лоно, чтобы проверить, достаточно ли она страстна…

Ее тогда купил пожилой сутенер, господин Маджуд. Приведя Барбарис к себе, он поимел ее, чтобы проверить новую шлюху в деле, затем, выдохшись, позвал двух мулатов, и те два часа дырявили очумевшую Барбарис со всех сторон сразу, пока та не потеряла сознание от ебли, бешеной, как волчий гон. Ей выбрили голову налысо, как и всем начинающим шлюхам Авксома, покрыли череп болючей татуировкой — «клеймом любви», разъясняющим, кто она такая, — и лысая Барбарис приступила к работе. Лиловую вязь и сейчас было видно сквозь корни густых волос, отросших за восемнадцать лет до пояса. Барбарис чернила их басмой — природный пепельно-русый цвет делал ее слишком заметной в мире жгучих брюнетов.

Она была красивей других шлюх, еблась не лениво, как они, а отчаянно, выплескивая всю себя, и быстро стала самой популярной блядью Авксома. Откупившись от сутенера, она стала содержанкой порочной знати, раз в месяц-полтора меняя любовника и жилье.

Барбарис ни на секунду не забывала о том, что привело ее в вонючий, слепяще жаркий и душный Авксом. Убедившись, что все расспросы о синем ифрите Максуде ибн Асафе вызывают только смех и недоумение (в ифритов там верили немногим больше, чем в ее родном мире), Барбарис стала забрасывать удочки к странствующим торговцам, воинам и искателям приключений.

Она объехала с ними все моря и океаны, побывала во всех городах, раздвигала ноги для мужских дрынов всех размеров и цветов кожи… Однажды она потерпела кораблекрушение, и ее, обезумевшую от жажды и зноя, подобрал чернокожий рыбак, говоривший на языке, который напоминал птичий щебет. В другой раз ее похитила птица Рухх, и Барбарис чуть не задохнулась от вони в ее гнезде, густо выложенном падалью. Гигантский птенец тогда отщипнул два пальца от ее левой ноги, и с тех пор Барбарис никогда не снимала шелковых чулок…

Постепенно ее цель расплывалась, превращаясь в навязчивую идею, которой нужно было следовать просто потому, что так надо. Барбарис странствовала из города в город, из царства в царство, выискивая кого-то, хоть уже и сама не помнила толком, кого и зачем ищет. Мир, в котором она родилась и выросла, превратился